Немного покрутившись по залу ожидания, человек в кепке скользнул в зал автоматических камер хранения, подошел к одной из ячеек и уверенно набрал шифр.
Достав из камеры хранения коробку с «Киевским тортом», «кепка» так же неприметно скользнула сквозь людскую толпу на улицу и направилась к Дорогомиловскому рынку.
Пройдя через шумные рыночные ряды, человек в кепке присел на скамеечку рядом с входом в слегка перекошенное двухэтажное деревянное здание, над которым поблескивала на солнце табличка:
Прикурив, человек стрельнул глазами по сторонам, кашлянул, потом резко встал и, вышвырнув папиросу, быстро зашел в гостиницу.
Войдя в аскетично обставленный номер, человек в кепке запер дверь на ключ, поставил на стол коробку с «Киевским тортом» и, задернув шторы, достал из-под кровати фанерный чемодан, обитый металлическими уголками. Вынув из чемодана вещи, человек аккуратно подцепил ножом перегородку фальшивого дна и извлек из потайного отделения небольшую железную коробочку.
Расположившись у стола, человек достал из коробочки пинцет и маленький пенальчик с линзами, каждая из которых была размером с зернышко. Аккуратно захватив пинцетом нужную линзу, он положил ее на красную линию – окантовку коробки с тортом, и, прижавшись глазом, стал читать спрятанный в линии микротекст:
ТОМАСУ.
ИНФОРМАЦИЮ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ КОНТАКТА ПОЛУЧИЛИ. ВЕРБОВКУ РАЗРЕШАЕМ. ЗАПРОШЕННЫЕ ВАМИ МАТЕРИАЛЫ ПРИЛАГАЮТСЯ.
Человек отвлекся от чтения, открыл коробку и, полюбовавшись мгновение на ажурные розочки «Киевского торта», проткнул его в самой середине карандашом. Карандаш уперся во что-то твердое. Человек удовлетворенно кивнул и вновь погрузился в чтение:
ОСНОВНЫМ ЗАДАНИЕМ СЧИТАТЬ ПОЛУЧЕНИЕ ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИИ О ПОДГОТОВКЕ В СССР ПОЛЕТА ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС.
ПРИ ВЫЯСНЕНИИ ТОЧНОЙ ДАТЫ СТАРТА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО СООБЩИТЬ.
ДЛЯ КОНТАКТОВ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КАНАЛ КВАДРИГА. УДАЧИ. ЦЕНТР.
Сорвав с коробки этикетку с тайнописью, человек чиркнул спичкой и, наблюдая, как она догорает в пепельнице, осторожно разрезал торт, достал из него полиэтиленовый пакет, в котором оказались упаковки с импортными лекарствами и конверт. Бегло проглядев несколько листков, вложенных в конверт, человек сунул его в карман и, достав из пакета лекарства, переложил их в лежавшую под кроватью обувную коробку.
Игла хрипнула, опустившись на грампластинку, и из раструба патефона на весь магазин радиотоваров задорно зазвучал пионерский хор:
По улице шагает веселое звено,
Никто кругом не знает, куда идет оно.
Друзья шагают в ногу, никто не отстает,
И песни всю дорогу тот, кто с нами, тот поет…3
Симпатичная продавщица с удивлением подняла глаза на Олейникова.
– Замечательно, это действительно то, что надо! – расплылся в улыбке Олейников и, уже собираясь уходить, подмигнул продавщице: – Спасибо вам огромное!
– Подождите, – потянулась к патефону продавщица, – сейчас пластинку отдам…
– Не надо, красавица! Пионерам подаришь. Я эту песню наизусть знаю, – махнул рукой Олейников, выбегая из магазина под летящий ему вслед припев:
Если песенка всюду поется,
Если песенка всюду слышна,
Значит, весело всюду живется,
Значит, песенка всюду нужна!
И в кабинете Плужникова на патефоне крутилась пластинка, и тот же бравурный хор лихо заканчивал исполнение той же песни:
Значит, весело всюду живется,
Значит, песенка всюду нужна!
Воцарилась тишина. Плужников внимательно посмотрел на Зорина:
– Все?
– Так точно, товарищ генерал… – смущенно кивнул Зорин.
– Вы уверены, что это точно такая же пластинка?
– Девочка подтвердила. Мы ее пять раз прослушали…
– Девочка… – задумчиво произнес Плужников, расхаживая по кабинету. – Никто кругом не знает, куда идет оно… Бред какой-то!
Пронзив предрассветную тишину испуганным свистом, электричка отошла от станции и, постучав колесами на стыках рельс, скрылась за поворотом. По пустой платформе с удочками на плече бодро вышагивал Олейников, напевая себе под нос:
По улице шагает веселое звено,
Никто кругом не знает, куда идет оно…
Спустившись с платформы, Олейников перепрыгнул через канаву, затем прошел вдоль лесной опушки и устремился в чащу по узенькой петляющей тропинке. Через минут пять быстрой ходьбы ему навстречу показался велосипедист – мужик неопределенного возраста с синим носом и авоськой в руке, набитой пустыми бутылками.
– Эй, товарищ! – окликнул его Олейников. – Я правильно к пионерлагерю иду?
– Туда, туда! – проезжая мимо и с трудом удерживая равновесие, на ходу махнул рукой пьяница.
– А где лодку раздобыть можно? – крикнул ему вслед Олейников.
Пьяница резко затормозил, велосипед на мокрой от росы траве пошел юзом и влетел в кусты. Раздался звон битого стекла, бормотание, и через несколько мгновений из кустов медленно поднялась голова с синим носом:
– На пол-литра дашь?
Как и тогда, в апреле 1945 года, над речной гладью тончайшей пелериной стелился утренний туман, бодряще покалывающим холодком закрадываясь под незапахнутую одежду. Олейников сделал еще два мощных гребка веслами, и его утлая, сочащаяся сквозь прогнившее днище водой лодчонка уткнулась носом в песок рядом с огромным поваленным кедром. Когда и как семена этого сибирского исполина занесло в Подмосковье, никому не ведомо, только рос он здесь десятки, если не сотни, лет, затмевая своей кроной привычные местному взгляду елки и березы, да сражен был как-то на заре века молнией, ударившей в самую вершину, иссох за несколько лет и рухнул, широко распластав в воде свои лапы. И унесло бы давно его течением, да спутанные кряжистые корни еще цепко держались за песчаную отмель, поросшую камышами.
Олейников спрыгнул на берег. Все так же, все по-прежнему, как и пятнадцать лет назад, когда накануне его заброски за рубеж генерал Кубин привез сюда Олейникова порыбачить, а на самом деле поговорить вдали от прослушиваемых коридоров Лубянки. Перед глазами Олейникова поплыли воспоминания…
– Хорошо здесь: тишина, благодать… – нараспев говорит Кубин, помогая Олейникову привязать лодку к поваленному кедру. – Я сюда часто сома пошукать под корягой езжу. Сом-то, он в начале апреля просыпается, и до нереста в мае у него жор идет. Местные этот островок стороной обходят, побаиваются. Говорят, что, как молния ударила, здесь черти водяные поселились. А я вот не боюсь чертей…. Людей надо побаиваться, а не чертей. Черти, как и рыба, тишину любят, а люди – галдят, шумят…
И в этот момент, словно в подтверждение генеральских опасений, на противоположном берегу, хрипло прокашлявшись, пронзает утреннюю идиллию пионерский горн, и сквозь туман из репродуктора льется на всю округу бодрая песня:
По улице шагает веселое звено,
Никто кругом не знает, куда идет оно.
Друзья шагают в ногу, никто не отстает,
И песни всю дорогу тот, кто с нами, тот поет…
– Ну вот, – вздыхает Кубин, – пионеры проснулись. Теперь вся рыба разбежится.
Прихватив из лодки удилища, Кубин с Олейниковым идут к огромному, вкрученному узлами в землю корневищу кедра.
– Лезь туда! – показывает рукой генерал вглубь лабиринта корней. – Там у меня тайничок маленький устроен.
Олейников ныряет под корневище.
– Обычно до лета пионеров не бывает, – ворчит ему вслед Кубин.
– Так сегодня день рождения Ленина. Может, слет у них, а может, их там и нет, а завхоз просто громкоговорители проверяет – готовится к сезону, – отзывается из темноты Олейников и вылезает наружу, держа в руках небольшую железную коробку. – Это?
– Оно! – кивает Кубин.
Генерал открывает коробку и, покопавшись среди разных блесен и крючков, выбирает самый большой.
– Вот этот на сома в самый раз! Цепляй! – говорит он Олейникову.
Наблюдая, как Олейников прилаживает крючок к леске, Кубин закуривает папиросу, обходит Олейникова с другой стороны, присаживается на корягу, потом встает, снова садится и, наконец решившись, говорит:
– Я вчера шифровку получил… из нашей резидентуры в США. Хотел тебе сказать вот что…
– Что, товарищ генерал? – поворачивается к нему Олейников.
– Понимаешь, какое дело, Петр Алексеевич… – мнется Кубин. – Дело в том, что твой отец… жив.
Олейников замирает в недоумении.
– Он же погиб в восемнадцатом… – тихо произносит он. – Разбился на аэроплане…
– Не разбился он тогда, Петруша, – обнимает его за плечи Кубин. – Эмигрировал. Вместе с Сикорским. Сейчас живет и работает в Калифорнии, ведущий авиаинженер…
Радостная улыбка озаряет лицо Олейникова.
– Это, конечно, для тебя весть добрая, – говорит генерал. – И дай бог ему здоровья и долгих лет жизни. Но…
– Что «но»?
– Но ты же понимаешь, я обязан доложить наверх…
Олейников задумывается.
– Значит, мое задание отменяется? – спрашивает он. – Теперь вы мне не доверяете?
– Я лично, Петр, тебе верю. Но будет назначена дополнительная проверка. А времени у нас нет, американцы на два шага уже впереди.
– Так что делать-то?..
Генерал берет удилище из рук Олейникова, подвешивает к леске тяжелое грузило, довязывает крючок и, насадив наживку, закидывает в воду.
– Я вот что решил, – говорит он. – Полетишь сегодня ночью. А я скажу, что шифровку получил уже после твоего отлета.
– Но тогда могут вас обвинить, что…
– А вот это уже не важно! – перебивает Олейникова Кубин. – Мне дело важнее…
«Да… давно это было, а как вчера… – думал Олейников, залезая под корневище. – Генерала уж нет, а кедр – вот он, еще цепляется за берег». Покопавшись под корнями, Олейников извлек на белый свет знакомую железную коробку и открыл ее. Среди крючков и блесен лежал прямоугольной формы контейнер, завернутый в промасленную бумагу и запечатанный сургучом. Осторожно обстучав печатку, Олейников вскрыл контейнер – в его руки выпали кассета с фотопленкой и блокнот!
Выйдя на улицу из душных коридоров Лубянки, Зорин понял, что чертовски устал за эти дни. Все не радовало его, все вокруг казалось серым, и даже обычно мужественный лик стоявшего на постаменте железного Феликса смотрелся как-то уныло, безнадежно. С безразличием глянув на по-весеннему веселое вечернее солнышко, Зорин зашагал по площади и даже не заметил, как со стоящей у «Детского мира» скамейки, отложив газету, поднялся какой-то человек и скользнул за ним в метро.
Уже подходя к дому, Зорин почувствовал, что проголодался, и, вспомнив, что он уже несколько дней не был в квартире, а значит, и съестного там ничего нет, решил заглянуть в гастроном. Пока Зорин покупал хлеб, колбасу и свое любимое овсяное печенье, зашедший за ним в магазин человек прошел в винный отдел и, поглядывая издалека на майора, приобрел бутылку водки.
Войдя в подъезд, Зорин проверил почтовый ящик, оказавшийся, как обычно, пустым, вздохнул и стал медленно подниматься вверх по лестнице. Внизу хлопнула входная дверь. Прижимая к груди завернутые в бумажный кулек продукты, Зорин достал из кармана ключ, вновь устало вздохнул и стал ковыряться в замке, когда неожиданно позади него раздался голос Олейникова:
– А настроение у вас, Сергей Александрович, я вижу, не очень.
Не оборачиваясь, Зорин медленно дотянулся рукой до кобуры на поясе, открыл ее, нащупал пистолет и взвел курок.
– Но я все же надеюсь, – продолжил Олейников, – что теперь вот разговор у нас получится правильный…
Не дав Олейникову договорить, Зорин резко обернулся и выбросил вперед руку с взведенным пистолетом…
Но Олейников ждал этого: ловкий прием – и пистолет Зорина зазвенел по ступенькам. Ловко выхватив трофейную ручку из нагрудного кармана Зорина (да-да, именно ту, которой Зорин хвастался на первом допросе в лагере), Олейников нанес ей выверенный удар майору прямо в ухо! Зорин вздрогнул, уже представив, как наконечник стержня прорывает его барабанную перепонку, проникая в мозг. Но в последний момент рука Олейникова изменила направление удара, и ручка вонзилась в дерматиновую обивку двери.
– Тихо, майор, – улыбаясь, прошептал Олейников ему на ухо. – А то водку побьешь…
Сквозь звонкую прозрачность утреннего воздуха в распахнутое окно кабинета члена Президиума Центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Егора Петровича Сидорова влетел бой Спасских курантов и, отразившись эхом в многочисленных эркерах, утонул в толще красного сукна, обтягивающего длинный массивный стол, за которым восседали участники совещания: десятка два военных и штатских специалистов.
– У американцев ракеты тоже взрываются! – с жаром размахивал руками главный конструктор Царев. – Это ж техника, а она…
– Вот пусть у них и взрываются! – пытаясь придать своему лицу максимально строгое и уполномоченное выражение, прервал его Сидоров. – Вам партия доверила, сказала, что делать… И я хочу знать: кто виноват?
– П-проведенная эк-кспертиза п-показала, – вмешался директор Волжанского завода Онегин, – что причиной аварий явилось м-механическое повреждение бака первой ступени.
– Егор Петрович, – к Сидорову наклонился профессорского вида сухенький старичок, чем-то смахивающий на дедушку Калинина, и зашептал на ухо: – У Онегина на заводе кто-то топливные баки режет…
Походивший на всесоюзного старосту Ростислав Карлович Закарпович стал академиком, как поговаривали в научных кругах, по личному указанию Сидорова. Так это или нет – никто точно не знал, но то, что он часто появлялся на людях с Егором Петровичем и почти сразу после избрания в академики был введен в состав Президиума Академии наук СССР, эту версию подтверждало.
– Вона что? – нахмурив брови, Сидоров резко повернулся к Онегину. – Механическое повреждение, говоришь?..
Сам Егор Петрович, недавно назначенный еще и секретарем ЦК по оборонным вопросам, был по-солдафонски тяжел в мыслях, груб и упрям, и многие воспринимали его как человека недалекого. Но его природная смекалка и хитреца рязанского крестьянина, с годами и аппаратным опытом переросшие в изощренное коварство, легко позволяли ему расправляться со всеми своими недругами. В конце правления Сталина он чутко уловил недовольство «хозяина» растущим авторитетом Жданова и присоединился к группе Берии с Маленковым. Именно Сидоров в 1950 году, через два года после таинственной смерти Жданова, возглавил разгром так называемой ленинградской группировки. Около двух тысяч человек были репрессированы, а более двухсот были расстреляны, в том числе – первый зампред Совмина СССР Николай Вознесенский и секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Кузнецов, о которых Сталин за два года до этого в узком кругу соратников говорил как о самых подходящих кандидатурах на посты председателя Совета министров и генерального секретаря ЦК после своей смерти.
«Ленинградское дело» было использовано и для зачистки излишне самостоятельных и «набравших вес» руководителей органов безопасности – под расстрел попало несколько десятков человек, среди которых оказался и генерал Кубин. После ухода из жизни «вождя народов» Сидоров быстро переориентировался на Хрущева, и, когда в 1954 году «Ленинградское дело» было признано сфабрикованным, а репрессированные по нему были реабилитированы, именно поддержка Хрущева позволила Егору Петровичу избежать ответственности. На июньском пленуме ЦК 1957 года, когда Молотов, Каганович и Маленков предприняли попытку отстранить от власти Хрущева, уже сам Сидоров обвинил Маленкова в причастности к «Ленинградскому делу», заявив, что у того «руки в крови по локоть». Хрущев не забыл оказанной услуги, и «верный» Егор Петрович быстро пошел вверх по карьерной лестнице.
Вхождение в элиту руководства страны сопровождалось и изменением внешнего облика Сидорова – он стал носить идеальные английские костюмы тонкого кроя, стильные галстуки с золотыми заколками и обильно смазывать бриолином свою завитую шевелюру с проседью. После удачного запуска первого спутника Земли Сидоров, почувствовав перспективность данной темы, взял на себя кураторство космических программ. Именно ему принадлежала идея к сорокалетней годовщине Великой Октябрьской революции еще раз «удивить» мир – отправить в полет несчастную собачку Лайку, скончавшуюся на орбите через несколько часов от стресса и перегрева.
Мир «удивился», прокатились протесты защитников животных, а в Советском Союзе, чтобы увековечить собачий подвиг, в память о Лайке были выпущены одноименные сигареты. Но вот сейчас, когда первенство СССР в космосе уже не было столь очевидно, а по многим проектам американцы ушли далеко вперед, Сидоров очень волновался. Он уже был не рад, что в свое время убедил Хрущева поручить ему курировать космическую промышленность. Если США первыми запустят человека на орбиту Земли, то это будет прежде всего его личным провалом, которым, конечно же, не преминут воспользоваться все его недоброжелатели…
– Какое это, к черту, механическое повреждение? Да у вас под носом вопиющие факты саботажа и диверсии! – распалялся Сидоров и, повернувшись к присутствовавшему на заседании Плужникову, грозно заявил: – А Комитет государственной безопасности спит!
– Мы уже проводим проверку по данным фактам, – спокойно ответил Плужников.
– Проводим… – с издевкой бросил Сидоров. – Давно я говорил Никите Сергеевичу: надо укреплять руководство нашей государственной безопасности!
Плужников поджал губы и посмотрел по сторонам. Напротив него, чиркая что-то в маленьком блокнотике, сидел самый молодой член Президиума ЦК, буквально несколько дней назад избранный в его состав, Дмитрий Романский. Их глаза на мгновение встретились, и Плужников успел прочитать в его взгляде искреннее сочувствие. Романский едва заметно улыбнулся и вновь углубился в блокнот.
– Когда у вас следующий запуск? – нервно спросил Сидоров.
– Завтра первый старт по программе подготовки полета человека «Восток», – ответил Царев. – Впервые в мире мы попробуем отправить в космос и вернуть на землю Мандельштама…
Взгляд Сидорова затуманился.
– Это который поэт? – с недоумением спросил он.
– Поэт умер еще в тридцать восьмом году, – не отрываясь от рисования в блокнотике, бросил Романский.
– Сам знаю, – передернул плечами Сидоров.
– Мандельштамом, – пояснил Царев, – наши инженеры прозвали габаритно-весовой макет человека…
– Чушь какая! – перебил его Сидоров. – Что, нельзя было какого-нибудь поэта русской национальности взять? Пушкина, например?
– Пушкина тогда тоже нельзя, – улыбнулся Романский.
– Это почему еще? – вспыхнул Сидоров.
– А у него дедушка арап был.
Сидоров напрягся, повращал бровями, посмотрел на Закарповича. Тот кивнул.
– Неважно, – заключил Сидоров. – А вот запустить надо было к празднику. К Первому мая, дню трудящихся!
– К сожалению, это было невозможно, – твердо сказал Царев.
– Опять «невозможно»! – всплеснул руками Сидоров. – Запомните: если партия приказывает – возможно все!
– Егор Петрович, – улыбнулся Романский, отложив в сторону блокнотик, – помните анекдот: сидит генерал на берегу реки, ловит рыбу. Жара, мухи гудят, пот льется градом, а поплавок – мертвый, не колышется. Час сидит, два, три… И вдруг слышит голос с неба: «А ведь хрен прикажешь».
Все присутствующие заулыбались, с трудом сдерживая смех под суровым взглядом Сидорова.
– О вашей позиции, Дмитрий Федорович, – с ненавистью сверля глазами Романского, выдавил из себя Сидоров, – я доложу Никите Сергеевичу.
Выйдя из правительственного корпуса Кремля, в котором проходило совещание, Плужников уже садился на заднее сиденье своей черной «Волги», когда его окликнул неизвестно как оказавшийся рядом Романский:
– Павел Михайлович!
Плужников вылез из машины и подошел к нему.
– Не расстраивайтесь, Павел Михайлович, – сказал, глядя ему в глаза, Романский. – Вы же понимаете, он на Президиуме ЦК заверил Никиту Сергеевича, что наш космонавт полетит раньше американского. А это пока не очень получается. Вот он заранее и подыскивает виновных.
– Я понимаю…
– А на самом деле чего там у вас в Волжанске? – поинтересовался Романский. – Действительно диверсия?
– Проверяем.
– Ну, удачи! – похлопал Плужникова по плечу Романский. – Если помощь нужна – не стесняйтесь, звоните напрямую.
И, пожав Плужникову руку, Романский направился к распахнутой дверце неслышно подкатившего правительственного лимузина.
– Дмитрий Степанович, – окликнул его Плужников, – а вы не боитесь, что…
– Ну, – улыбнулся, садясь в машину, Романский, – это мы еще посмотрим, кто кого!
Сидоров отошел от окна. Интересно, о чем там говорили у машин эти двое? Нехорошо, если Романский найдет себе союзника в руководстве КГБ. Очень ему не нравился этот сорокатрехлетний выскочка. И Косыгин его поддерживает, да и сам Хрущев в последнее время благоволит Романскому.
– Ишь ты, анекдоты он мне рассказывает, – буркнул под нос Сидоров. – «Не прикажешь»… Если не прикажешь, то все дело завалят!
– Завалят, Егор Петрович, – закивал Закарпович, по обыкновению задержавшийся в кабинете. – Однозначно завалят! У американцев за апрель три удачных пуска ракет. А у Царева – авария на аварии. Он все экспериментирует, а отвечать вам придется…
Поймав грозный взгляд Сидорова, академик поперхнулся.
– Ну нам, в смысле, всем вместе… – поправился он.
– Вам, вам! – огрызнулся Сидоров. – А я посмотрю, что вы товарищу Хрущеву говорить будете, когда американцы первыми в космосе окажутся.
Закарпович нервно заходил по кабинету.
– Надо подумать… – многозначительно изрек он.
– Ну вот иди и думай! – рыкнул Сидоров. – На то ты и академик, чтоб думать. Только не забывай, кто тебя этим академиком сделал!
Закарпович исчез.
Сидоров подошел к столу и нажал кнопку селектора.
– Слушаю, Егор Петрович! – отозвалась секретарша.
– Напомните мне фамилию этого кагэбэшного генерала, что на совещании у меня был…
Миновав бульвар, черная «Волга» выскочила на Арбатскую площадь и стала поворачивать на улицу Калинина, бывшую Воздвиженку. Плужников в задумчивости глядел на проплывавшие за окном яркие афиши на стене «Художественного» – первого широкоформатного кинотеатра в Москве:
РЕТРОСПЕКТИВА ФИЛЬМОВ С УЧАСТИЕМ П. КАДОЧНИКОВА
«УКРОТИТЕЛЬНИЦА ТИГРОВ»
«ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА»
Похоже, история приобретает сильный политический оттенок, размышлял он, а это ни к черту не годится. Одно дело – вычислять и ловить шпионов, другое – участвовать в кремлевских интригах, в которых он совсем не спец. Но Романский ему интуитивно понравился. Надо будет все-таки как-нибудь пообщаться с ним, решил для себя Плужников, и в этот момент его размышления прервал противный зуммер телефонного вызова.
– Слушаю, – ответил он, снимая телефонную трубку. – Да, я.
Трубка что-то прохрипела. Плужников, после небольшой паузы, ответил:
– Соедините.
В зеркальце заднего вида водитель с интересом наблюдал, как меняется лицо Плужникова, слушающего своего собеседника.
– Да, – сказал в трубку генерал. – Хорошо, я буду. Договорились. Через час у амурского тигра.
И, поймав удивленный взгляд водителя, скомандовал:
– В зоопарк. Быстро!
Расположившийся на крыше дома снайпер проверил винтовку и вновь приложил к глазам бинокль – за последние пятнадцать минут картинка не изменилась: вдоль клетки с тигром по-прежнему прогуливался Плужников, периодически останавливаясь у таблички с описанием животного и делая вид, что внимательно изучает его ареал обитания. Рядом с Плужниковым какая-то мамаша воспитывала двух своих капризных детишек, да уборщик в синем халате и натянутой по самые уши беретке уныло греб метлой обертки от мороженого в кучу. Не отрываясь от наблюдения, снайпер взял в руки рацию:
– Четвертый седьмому.
– На приеме, – отозвалась рация.
– Все тихо. Объект пока не прибыл, – сообщил снайпер.
Его коллега-чекист, прятавшийся в кустах напротив клетки с тигром, посмотрел на часы и ответил в рацию:
– Понял. Продолжайте наблюдение…
В этот момент за спиной Плужникова раздался ироничный шепот:
– У вас продается славянский шкаф?
Плужников обернулся и вздрогнул. В стоявшем перед ним уборщике он узнал знакомого ему по фотографиям в уголовном деле Олейникова.
– Здравствуйте, Павел Михайлович! – улыбнулся тот. – А отзыв «про тумбочку» позабыли?
Чекист в кустах занервничал и схватил рацию:
– Есть контакт. Приготовились!
Снайпер вскинул винтовку и попытался поймать в перекрестие оптического прицела Олейникова, но тот, мягко переступая с места на место, почему-то все время оказывался перекрыт генералом.
– Мне говорили, что вы человек веселый, – придя в себя, ответил Плужников. – Давно хотел с вами повидаться.
– Извините, – сказал Олейников, поглядывая на отблеск винтовочного прицела на крыше и прячась за Плужникова, – раньше не мог. Дела, знаете. Сидел некоторое время, потом бегал – разминался. Не до свиданий было…
Олейников рассмеялся и опустил руку в карман. Сидящий в кустах чекист нервно нажал кнопку рации:
– Внимание! Огонь на поражение…
Палец снайпера опустился на спусковой крючок.
– А вот теперь в самый раз повидаться, – сказал Олейников, извлек из кармана кассету с фотопленкой и протянул ее Плужникову.
Генерал повернулся в сторону снайпера и отрицательно покачал головой. Снайпер опустил винтовку.
– Что здесь? – спросил Плужников, забирая фотопленку.
– Фотографии Брижит Бардо, – заговорщицки прошептал Олейников.
– Кого?
– Павел Михайлович, здесь фотокопия оперативного дела из архива генерала Кубина. Берите-берите, она не отравлена. Потерять не бойтесь – копия у меня есть. Там, кстати, все мои донесения из Америки, которых почему-то, как мне сказал, приведя меня на расстрел, товарищ Зорин, в ваших архивах не осталось…
– Расстрел? – искренне удивился Плужников, убирая кассету с фотопленкой в карман.
– Ух ты! – хохотнул Олейников. – Так ваш майор еще и в самодеятельности участвует? Талантище!
– Какой еще расстрел? – продолжал недоумевать генерал. – Ему было приказано лишь отконвоировать вас в Москву…
– То есть вы ничего не знаете о наших развлечениях по дороге? О спектакле с приставленным к затылку пистолетом?
– Первый раз слышу, слово офицера…
– Молодец майор, решил меня на испуг взять – вдруг я все-таки сознаюсь, что я американский шпион.
– Где он?! – с негодованием рыкнул Плужников.
Олейников покрутил головой по сторонам.
– Где-то здесь… предков кормит.
– Что?..
Олейников махнул в сторону вольера с обезьянами, и генерал разглядел Зорина, который, держась рукой за клетку и пошатываясь, кормил пломбиром шимпанзе.
Майор был пьян в стельку, его лицо неожиданно принимало самые разные выражения: от глубокой сосредоточенности до детского умиления. Закончив скармливать мороженое, Зорин стал корчить обезьяне рожицы, высовывая язык и надувая щеки. Позади него раздался настойчивый кашель. Майор обернулся – перед ним стояли Плужников и Олейников.
– Товарищ генерал… – икнул оторопевший Зорин, – ваше задание выполнено… Только вот он чуть не воткнул мне в ухо мою любимую….
Зорин вновь икнул и показал генералу трофейную ручку.
– Смирно! – стараясь не привлекать внимания окружающих, злобно прошипел Плужников. – Бегом марш в управление! Сдать удостоверение и оружие!
– Товарищ генерал, – перебил его Олейников, – оружие у майора Зорина я уже изъял, потому и пил он под дулом пистолета, привязанный к батарее. Не было у меня другого способа получить у него информацию про вас. Пока насильно пол-литра в него не влил, молчал как кремень…
– Как кремень… – еле ворочая языком, подтвердил Зорин.
– Простите его милосердно, – улыбнулся Олейников.
– По справедливости – под трибунал надо, – сверкнул глазами Плужников.
– Не надо… – жалобно попросил Зорин.
– Да уж… – вздохнул генерал. – Ладно. Сказано же нам: милосердие паче справедливости.
– Кем сказано? – заглянул в глаза Плужникову Олейников.
– Не важно, – отмахнулся тот и повернулся к Зорину: – Чтоб ни капли в рот больше!
– Он больше не будет, – улыбнулся Петр и предложил: – А вот мы с вами, товарищ генерал, вполне могли бы по рюмашке. Где-нибудь в менее людном месте. А то вон на крыше ваши подчиненные очень нервничают, не дай бог шмальнут…
– Ну рассмешил старика! – хохотал Хрущев, хлопая Сидорова по плечу. – Ну рассмешил! «Хрен прикажешь», говоришь… Хороший анекдот! Ха-ха-ха!
– Молодой он еще, Романский этот… – обиженно заворчал Сидоров, надеявшийся совсем на другую реакцию Хрущева на свой рассказ о совещании.
– А у нас, как это в песне поется, – не унимался Хрущев, – молодым везде дорога, а нам старикам – что?
– Почет… – вздохнул Сидоров.
– Правильно, почет!
Хрущев перестал смеяться, обошел стол, сел в кресло и внимательно посмотрел на Сидорова.
– Не бойся, – сказал Хрущев, и в его глазах мелькнула хитрая искорка, – я тебя больше люблю. Вот уйду на пенсию, тебя у руля оставлю. Ты ведь старика не подведешь?
– Никита Сергеевич… – взволнованно выдохнул Сидоров. – Я… да я… да спасибо…
– Знаю, – решительно прервал поток благодарности Хрущев. – Ладно. Чего там еще на совещании-то было? Утрем мы нос американцам в космосе?
Сидоров напрягся, изобразив на лице озабоченное раздумье.
– Я вот что подумал, Никита Сергеевич… – изрек он. – Правильно вы подметили про молодых, про дорогу… Давайте товарищу Романскому и поручим курировать подготовку полета человека в космическое пространство. Молодой, энергичный – проложит, так сказать, дорогу в космос. Завтра как раз первый запуск по программе «Восток» – вот пусть и летит на Байконур! На месте, так сказать, разберется…
Сидевший в кабинете Плужникова на краешке стула Зорин потихоньку трезвел, наблюдая, как расхаживающий из стороны в сторону генерал выдает Олейникову непозволительную, с точки зрения майора, информацию:
– Пару недель назад нам стало известно, что ЦРУ собирается активировать спецагента с оперативным псевдонимом Томас. Идентифицировать Томаса нам не удалось. Он настолько засекречен, что даже сотрудники американской резидентуры в Москве не знают про него ничего, кроме псевдонима. Скорее всего, он был заброшен в нашу страну несколько лет назад, легализовался и «дремал», ожидая задания. Единственное, что нам известно о Томасе, – это то…
Плужников сделал многозначительную паузу, и в этот момент за спиной Олейникова неожиданно выросла фигура Зорина.
– Это то, гражданин Олейников, – еще слегка заплетающимся языком сказал Зорин, – что Томас прошел полный курс обучения в разведцентре ЦРУ «Дабл ЭФ»!
– Сядьте, майор! – одернул его Плужников.
Зорин покорно опустился на стул.
Генерал продолжил:
– Действительно, оперативными мероприятиями нам удалось лишь установить, что в конце 40-х годов Томас обучался в «Дабл ЭФ». Мы запросили в наших архивах всю информацию по этой школе, и майор Зорин наткнулся на ваше уголовное дело…
– И вы посчитали, что Томас – это я? – прищурился Зорин.
– Такая версия была у майора. Я же, Петр Алексеевич, считаю так: вы, как человек, бывавший в свое время в «Дабл ЭФ», могли бы оказать нам неоценимую услугу в поисках Томаса…
Бесплатный фрагмент закончился.