Никита. Никто не радуется. Никто! А изумительно учусь… и на водной дорожке… и наедине с себе подобной… Вызываю всеобщий восторг! (Тихо.) Но мне никто не радуется.
Терентий. А ну тебя!
Никита (крикнул). Беззащитен! Жил в расчете на чудо… Надеялся – кто-то придет, явится, возникнет… и я поделюсь. Никто не явился. Незачем! А любимая семья? Ха-ха!… Они души во мне не чаяли, если у них было на это свободное время. С детства был предназначен на первые роли! Я и тени сомнения у них не вызывал – настолько они были заняты собой.
Кай (в отчаянии). Врешь… Ты все забыл! Какие мы были счастливые в детстве. Разве не помнишь… Новый год в нашем доме… Под елкой всегда лежали подарки… и отец показывал фокусы… и мама пела… Они так любили друг друга. И все было разрушено в один день! И когда она уехала, отец поглядел на меня и сказал: «Ты похож на свою мать, погляди в зеркало – точная копия!» И он отшвырнул меня в угол. Вот тогда все кончилось: я перестал любить всех. И мне никого не стало жалко. Я перестал любить всех.
Терентий. А я помню… Я ведь помню, какой ты прежде был… Смешливый, добрый, глупый даже! (Почти в отчаянии.) Кай!… Я тебя даже больше тогда любил… А как мы радовались, помните?
Никита (горя и восторгаясь). На дачу в Кратово к тебе приезжали, Кай. Ты говорил – нету ничего на свете лучше клубники… И еще чепуху разную.
Кай (торопливо). А в то воскресенье, когда Терентий тонуть начал… В дождь купались, и вдруг никого. Помните? Мы уже на берегу, а Терентий из воды кричит: «Тону, спасите!» Мы хохотать начали, думаем, притворяется… а он на самом деле. Ты первым в воду бросился, и, когда из воды его вытащил, мы думали, мертвый он – никаких ведь признаков жизни… А потом я кинулся на него и откачивать начал. И когда он глаза открыл и мы увидели, что жив остался, помнишь, как ты обнимать меня начал, Никита? Мы хохотали, восторгались просто… Ведь это же все было, было!
Терентий. И я тоже… Я тогда всех больше, наверно, радовался. (Горячась.) Ведь это вы меня, меня спасли… Я жить тогда на свете остался – хорошо ведь… Я помню, помню…
Кай. Какой день тогда был… ты помнишь?
Никита (лихорадочно). Я помню – он же на траве лежал… с закрытыми глазами… Мы думали: конец, все… И тогда ты, Кай…
Терентий (восторгаясь). И тогда он… да?
Кай. И тогда я… я бросился к тебе!
Кай сбивает с ног Терентия, обнимает его, сверху на них прыгнул Никита, они, как дети, барахтаются на полу. Константинов молча на них смотрит.
Никита. И тогда я понял – мы втроем!
Кай. И я понял… Мы втроем, нам ничего не страшно.
Терентий. Ты даже мне свой водяной пистолет отдал… Ты был добрый, Кай.
Кай. Добрый?
И вдруг все замолчали.
Терентий. А что теперь?… Как случилось все? Почему мы стали такими?
Кай. Какими?
Никита. Ты знаешь. (Идет к столу.) Надо выпить!
Любася. Ну вот, так и знала – здесь ты! Совсем опустился; мама в отпаде, страдает безумно, а ты тут примостился, пьяный, ну конечно! Хорош братец… Ему стол накрыли – двадцать один год, – миног и угря добыли, из Сочи тетя Соня приехала, три года не видела тебя, хочет взглянуть, а ты здесь почему-то.
Никита. Сгинь… Любаська.
Любася. Ты что, с ума сошел? Крабов пять банок достали… Тебе же двадцать один, в конце концов. И маму эпатируешь – она и так раз в месяц всего с дачи к нам приезжает, а тут и тетя Соня из Сочи специально явилась…
Никита (медленно). Кроме тети Сони, крабов и угря, есть еще в доме кто-нибудь?
Любася. Пока нет, но, может быть, приедут… Даже наверное. Отец на объекте, звонил, что запоздает, но шансы есть. У Гарика и Юльки на даче мексиканцы, но, кажется, приедут. Руфина из Ленинграда, кажется, летит… успеет, может быть…
Никита. Может быть!… Кажется!… Слышишь, Кай, а что, если и мы с тобой кажемся? А на самом-то деле нас нет, как и папы, который на объекте. Реальные лица – тетя Соня и миноги!
Любася. Ты клинический!… Женщина привезла тебе огромную дыню.
Никита. Замолчи!
Никита.Вот, например, я… хожу сюда, что, по существу, конечно, изумительно. У меня образцовая семья – уйма народа! – братья, сестры, племянники, родители. Даже прадедушка живет, между прочим, был террористом: убил какого-то губернатора. Словом, масса разнообразнейшего народа, и все живы, все здоровы, все перспективны.
Неля. Что же ты домой не стремишься?
Никита. А смысла не имеет. Все равно, кроме прадедушки, никого дома не застанешь. И обедают все в разное время.
Неля. Почему?
Никита. Потому что у нас бездельников нет, все делом заняты. Чертовски прогрессивные потому что. Мы даже неделями не видим друг друга. Однажды младшая сестра просыпается и говорит мне: слушай, парень, а как тебя зовут?
Неля (смеется). Выдумываешь.
Никита. Обобщаю. Мы летом иногда видимся. По воскресеньям. Вот тут и выясняется, что дела у всех идут отличнейшим образом.
Девушка. А у тебя входная дверь всегда открыта?
Кай. Всегда.
Девушка. Почему?
Кай. Жду. А вдруг зайдет кто-нибудь.
Девушка. Ты к атомной бомбе как относишься?
Кай. Никак, пожалуй.
Девушка. И людей тебе совсем не жалко?
Кай. Мне себя и то не жалко.
Три месяца - не беда. Каждый вечер ждать - вот горе.
Не спорь с женщинами - они навек правы.
Лучшая из пьес 60-х годов – «Мой бедный Марат» – обошла многие театры страны и мира. В 1967 году она была названа лондонскими критиками «пьесой года», а в 1976–1977 годах шла в тридцати английских театрах
Я никогда не говорила вам правды, решила вычеркнуть прошлое из своей памяти… Я думала — так будет легче… Но ошиблась. Я ничего не могу забыть.
Настоящая дружба требует очень много времени