Даже мгновения, растянутые на часы, должны когда-нибудь закончиться, и почти прежде, чем я осознал это, фигуры прошли мимо меня и поставили ноги на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей в верхние спальни. Между нами не могло быть и шести дюймов, и все же я ощущал только поток холодного воздуха, который следовал за ними. Они не прикасались ко мне, и я был убежден, что они меня не видели. Даже то, что волочилось по полу позади них, не коснулось моих ног, как я боялся, и в таком случае, как этот, я был благодарен даже за малейшую милость.
Отсутствие индейцев в моем ближайшем окружении не принесло особого облегчения. Я стоял, дрожа в своем углу, и, помимо того, что мог дышать свободнее, чувствовал себя ничуть не менее неуютно. Кроме того, я осознавал, что определенный свет, который, без видимого источника или лучей, позволял мне следить за каждым их жестом и движением, исчез из комнаты с их уходом. Неестественная тьма теперь заполнила комнату и проникла в каждый ее угол, так что я едва мог различить расположение окон и стеклянных дверей.
Как я уже говорил ранее, мое состояние было явно ненормальным. Способность испытывать удивление, казалось, как и во сне, полностью отсутствовала. Мои органы чувств с необычайной точностью фиксировали каждое мельчайшее событие, но я был способен сделать только простейшие выводы.
Вскоре индейцы добрались до верха лестницы и там на мгновение остановились. У меня не было ни малейшего представления об их следующем движении. Казалось, они колебались. Они внимательно слушали. Затем я услышал, как один из них, который, судя по его мягкой поступи, должно быть, был великаном, пересек узкий коридор и вошел в комнату прямо над головой – мою собственную маленькую спальню. Если бы не настойчивость того необъяснимого страха, который я испытал там утром, я бы в этот самый момент лежал в постели, а рядом со мной в комнате стоял большой индеец.
На протяжении ста секунд стояла тишина, такая, какая могла бы существовать до рождения звука. За этим последовал долгий дрожащий вопль ужаса, который разнесся в ночи и закончился коротким глотком, прежде чем он прошел свой полный курс. В тот же момент другой индеец покинул свое место наверху лестницы и присоединился к своему товарищу в спальне. Я слышал, как "штука" волочится за ним по полу. Последовал глухой удар, как будто упало что-то тяжелое, а затем все стало таким же неподвижным и тихим, как и раньше.
Именно в этот момент атмосфера, весь день заряженная электричеством свирепой бури, обрела облегчение в танцующей вспышке яркой молнии одновременно с раскатом самого громкого грома. В течение пяти секунд каждый предмет в комнате был виден мне с удивительной отчетливостью, а через окна я видел стволы деревьев, стоящие торжественными рядами. Прогремел гром, и эхо разнеслось по озеру и среди далеких островов, и затем небесные врата открылись и выпустили свой дождь в виде струящихся потоков.
Капли с шумом падали на тихие воды озера, которые вздымались им навстречу и со звоном дроби барабанили по листьям кленов и крыше коттеджа. Мгновение спустя еще одна вспышка, еще более яркая и продолжительная, чем первая, осветила небо от зенита до горизонта и на мгновение залила комнату ослепительной белизной. Я мог видеть, как дождь блестит на листьях и ветвях снаружи. Внезапно поднялся ветер, и менее чем через минуту буря, которая собиралась весь день, разразилась во всей своей ярости.
Сквозь все шумные голоса стихий стали слышны малейшие звуки в комнате наверху, и в течение нескольких секунд глубокой тишины, последовавших за криком ужаса и боли, я осознал, что движения начались снова. Мужчины вышли из комнаты и приблизились к верху лестницы. Короткая пауза, и они начали спускаться. Позади них, переваливаясь со ступеньки на ступеньку, я слышал, как тащат эту тянущуюся "штуковину". Она стала тяжелой!
Я ожидал их приближения с некоторой долей спокойствия, почти апатии, что было объяснимо только на том основании, что после определенного момента природа применяет свою собственную анестезию, и наступает милосердное состояние оцепенения. Они приближались, шаг за шагом, все ближе и ближе, и шаркающий звук ноши позади становился все громче по мере их приближения.
Они были уже на полпути вниз по лестнице, когда я снова впал в состояние ужаса при мысли о новой и ужасной возможности. Это было размышление о том, что если бы еще одна яркая вспышка молнии произошла, когда призрачная процессия была в комнате, возможно, когда она действительно проходила передо мной, я увидел бы все в деталях и, что еще хуже, был бы замечен сам! Я мог только затаить дыхание и ждать – ждать, пока минуты растягивались в часы, а процессия медленно продвигалась по комнате.
Индейцы достигли подножия лестницы. Фигура огромного вожака замаячила в дверном проеме коридора, и ноша со зловещим стуком упала с последней ступеньки на пол. Последовала минутная пауза, пока я видел, как индеец повернулся и наклонился, чтобы помочь своему товарищу. Затем процессия снова двинулась вперед, вошла в комнату слева от меня и начала медленно обходить стол с моей стороны. Вожак был уже позади меня, а его спутник, волочивший за собой по полу ношу, неясные очертания которой я смутно различал, был точно передо мной, когда кавалькада остановилась как вкопанная. В тот же миг, со странной внезапностью грозы, плеск дождя совсем прекратился, и ветер стих в полной тишине.
На пять секунд мне показалось, что мое сердце перестало биться, а потом случилось самое худшее. Двойная вспышка молнии осветила комнату и ее содержимое с беспощадной яркостью.
Огромный индейский вождь стоял в нескольких футах от меня справа. Одна нога была вытянута вперед в процессе совершения шага. Его огромные плечи были повернуты к его спутнику, и во всей их великолепной свирепости я видел очертания его черт. Его взгляд был устремлен на ношу, которую его товарищ волочил по полу; но его профиль с большим орлиным носом, высокими скулами, прямыми черными волосами и смелым подбородком в тот краткий миг запечатлелся в моем мозгу, чтобы никогда больше не исчезнуть.
Карликовыми по сравнению с этой гигантской фигурой казались пропорции другого индейца, который в двенадцати дюймах от моего лица склонился над предметом, который он тащил, в позе, придававшей его персоне дополнительный ужас уродства. И ноша, лежавшая на широкой кедровой ветке, которую он держал и тащил за длинный стебель, была телом белого человека. Скальп был аккуратно приподнят, и кровь широким пятном лежала на щеках и лбу.
Затем, впервые за ту ночь, ужас, который парализовал мои мышцы и волю, снял свои нечестивые чары с моей души. С громким криком я протянул руки, чтобы схватить большого индейца за горло, и, хватая только воздух, без сознания повалился на землю.
Я узнал тело, и лицо было моим собственным!....
Был яркий дневной свет, когда мужской голос привел меня в сознание. Я лежал там, где упал, а фермер стоял в комнате с буханками хлеба в руках. Ужас той ночи все еще был в моем сердце, и когда поселенец из Блаффа помог мне подняться на ноги и поднял упавшую вместе со мной винтовку, задавая множество вопросов и выражая соболезнования, я полагаю, что мои краткие ответы не были ни самоочевидными, ни даже вразумительными.
В тот день, после тщательных и бесплодных поисков в доме, я покинул остров и отправился провести свои последние десять дней с фермером; и когда пришло время мне уезжать, необходимое чтение было завершено, и мои нервы полностью восстановили равновесие.
В день моего отъезда фермер рано сел в свою большую лодку с моими пожитками, чтобы доплыть до мыса, расположенного в двенадцати милях от нас, где два раза в неделю ходил маленький пароход для размещения охотников. Ближе к вечеру я отправился в другом направлении на своем каноэ, желая еще раз увидеть остров, где я стал жертвой столь странного происшествия.
Я прибыл туда и совершил экскурсию по острову. Я также обыскал маленький домик, и не без странного ощущения в моем сердце я вошел в маленькую спальню наверху. Казалось, в этом не было ничего необычного.
Сразу после того, как я снова сел в лодку, я увидел каноэ, скользящее впереди меня по изгибу острова. Каноэ было необычным зрелищем в это время года, а это, казалось, появилось из ниоткуда. Немного изменив свой курс, я наблюдал, как оно исчезает за следующей выступающей точкой скалы. У него были высокие изогнутые луки, и в нем сидели два индейца. С некоторым волнением я задержался, чтобы посмотреть, не появится ли оно снова с другой стороны острова; и менее чем через пять минут оно появилось в поле зрения. Между нами было меньше двухсот ярдов, и индейцы, сидя на корточках, быстро гребли в моем направлении.
Я никогда в жизни не греб быстрее, чем в эти следующие несколько минут. Когда я повернулся, чтобы посмотреть снова, индейцы изменили свой курс и снова огибали остров.
Солнце садилось за леса на материке, и багровые облака заката отражались в водах озера, когда я оглянулся в последний раз и увидел большое каноэ из коры и двух его смуглых пассажиров, все еще огибающих остров. Затем тени быстро сгустились; озеро почернело, и ночной ветер впервые подул мне в лицо, когда я повернул за угол, и выступающий утес скрыл от моего взгляда и остров, и каноэ.
Джим Шортхаус был из тех парней, которые всегда все портят. Все, с чем соприкасались его руки или разум, выходило из такого контакта в состоянии безусловного и непоправимого беспорядка. Его студенческие годы были сплошным хаосом: он дважды возвращался в деревню. Его школьные годы были сплошным беспорядком: он посещал полдюжины школ, каждая из которых передавала его следующему учреждению с худшим характером и в более развитом состоянии беспорядка. Его раннее детство было таким беспорядком, что в тетрадях и словарях пишется с большой буквы "Б", а его детство – тьфу! было воплощением воющего, визжащего беспорядка.
Однако в возрасте сорока лет в его беспокойной жизни произошли перемены, когда он встретил девушку, у которой было полмиллиона собственных средств, которая согласилась выйти за него замуж и которой очень скоро удалось привести его самое беспорядочное существование в состояние относительного порядка и системы.
Некоторые происшествия, важные и не очень, из жизни Джима никогда бы не были рассказаны здесь, если бы не тот факт, что, попадая в свои "переделки" и снова выбираясь из них, он преуспел в том, чтобы погружаться в атмосферу необычных обстоятельств и странных происшествий. Он притягивал на свой путь любопытные жизненные приключения так же неизменно, как мясо привлекает мух, а варенье – ос. Своим опытом он обязан, так сказать, мясу с джемом в своей жизни. С женитьбой интерес к его жизни исчез для всех, кроме одного человека, и его путь стал регулярным, как у солнца, а не беспорядочным, как у кометы.
Первое переживание в порядке времени, о котором он рассказал мне, показывает, что где-то подспудно за его расстроенной нервной системой скрывались психические восприятия необычного порядка. Примерно в возрасте двадцати двух лет – я думаю, после его второго переезда в деревню – кошелек и терпение его отца в равной степени иссякли, и Джим оказался на мели в большом американском городе. И единственная одежда, в которой не было дырок, благополучно хранилась в гардеробе его дяди.
Тщательное размышление на скамейке в одном из городских парков привело его к выводу, что единственное, что нужно сделать, – это убедить городского редактора одного из ежедневных журналов в том, что он обладает наблюдательным умом и готовым пером и что он может "хорошо поработать для вашей газеты, сэр, как репортер". Затем он сделал это, встав под самым неестественным углом между редактором и окном, чтобы скрыть местонахождение дырок.
– Полагаю, нам придется дать вам недельный испытательный срок, – сказал редактор, который, всегда находясь в поиске подходящего материала, брал таким образом целые стаи людей и удерживал в среднем по одному человеку на каждую стаю. Во всяком случае, это дало Джиму Шортхаусу средства зашить дыры и облегчить дядин гардероб от его бремени.
Затем он отправился на поиски жилья; и в этом процессе его уникальные характеристики, о которых уже говорилось, – то, что теософы назвали бы его Кармой, – начали безошибочно заявлять о себе, поскольку именно в доме, который он в конечном итоге выбрал, произошла эта печальная история.
В американских городах нет никаких "раскопок". Альтернативы для людей с небольшим доходом достаточно мрачны – комнаты в пансионе, где подают еду, или в общежитии, где не подают еду – даже завтрак. Богатые люди, конечно, живут во дворцах, но Джим не имел никакого отношения к счастливчикам. Его горизонт был ограничен пансионами и ночлежными домами; и из-за необходимой нерегулярности его питания и часов он выбрал последнее.
Это было большое, унылого вида заведение в переулке, с грязными окнами и скрипучими железными воротами, но комнаты были большими, и та, которую он выбрал и оплатил заранее, находилась на верхнем этаже. Хозяйка выглядела изможденной и пыльной, как сам дом, и такой же старой. Ее глаза были зелеными и выцветшими, а черты лица крупными.
– Ну, – прозвенела она со своим электризующим западным акцентом, – это комната, если она тебе нравится, и это цена, которую я назвала. Теперь, если тебя устраивает, просто скажи так, а если нет, то нет.
Джиму хотелось встряхнуть ее, но он боялся облаков давно скопившейся пыли на ее одежде, и поскольку цена и размер комнаты его устраивали, он решил согласиться.
– Кто-нибудь еще живет на этом этаже? – спросил он.
Она странно посмотрела на него своими выцветшими глазами, прежде чем ответить.
– Никто из моих гостей никогда раньше не задавал мне таких вопросов, – сказала она, – но я думаю, что ты другой. Да ведь здесь вообще никого нет, кроме старого джентльмена, который останавливается здесь каждые пять лет. Он там, – сказала она, указывая на конец прохода.
– Ах! Я понимаю, – слабо сказал Шортхаус. – Значит, я здесь один?
– Думаю, вы поняли, – выпалила она, резко закончив разговор, повернувшись спиной к своему новому "гостю" и медленно и неторопливо спускаясь по лестнице.
Работа в газете не давала Шортхаусу спать большую часть ночи. Три раза в неделю он возвращался домой в час ночи, и три раза в 3 часа ночи, и комната оказывалась достаточно удобной, и он платил за вторую неделю. Его необычный график работы до сих пор не позволял ему встречаться с кем-либо из обитателей дома, и от "старого джентльмена", который делил с ним этаж, не было слышно ни звука. Дом казался очень тихим.
Однажды вечером, примерно в середине второй недели, он пришел домой усталый после долгого рабочего дня. Лампа, которая обычно всю ночь стояла в холле, потухла сама, и ему пришлось, спотыкаясь, подниматься наверх в темноте. При этом он производил значительный шум, но, казалось, никого это не беспокоило. Во всем доме было совершенно тихо, и, вероятно, все спали. Ни под одной из дверей не было света. Все было погружено во тьму. Было уже больше двух часов.
Прочитав несколько английских писем, пришедших в течение дня, и погрузившись на несколько минут в книгу, он почувствовал сонливость и приготовился ко сну. Как раз когда он собирался забраться под простыни, он на мгновение остановился и прислушался. Когда он это сделал, в ночи раздался звук шагов где-то в доме внизу. Внимательно прислушавшись, он услышал, что кто-то поднимается по лестнице – тяжелая поступь, и хозяин не прилагает никаких усилий, чтобы ступать тихо. Очевидно, это была поступь крупного мужчины, и он куда-то спешил.
Сразу же в мозгу Джима промелькнули мысли, каким-то образом связанные с пожаром и полицией, но звуков голосов и шагов не было слышно, и в тот же момент он подумал, что это мог быть только пожилой джентльмен, засиживающийся допоздна и кувыркающийся наверху в темноте. Он как раз собирался выключить свет и лечь в постель, когда в доме воцарилась прежняя тишина из-за шагов, внезапно оборвавшихся сразу за дверью его собственной комнаты.
Держа руку на ручке газа, Шортхаус на мгновение остановился, прежде чем выключить свет, чтобы посмотреть, продолжатся ли шаги снова, когда он вздрогнул от громкого стука в свою дверь.
Мгновенно, повинуясь любопытному и необъяснимому инстинкту, он выключил свет, оставив себя и комнату в полной темноте.
Едва он сделал шаг через комнату, чтобы открыть дверь, как голос с другой стороны стены, так близко, что почти звучал у него в ухе, воскликнул по-немецки:
– Это ты, отец? Заходи.
Говоривший был мужчиной из соседней комнаты, и, в конце концов, стучали не в его собственную дверь, а в дверь соседней комнаты, которая, как он предполагал, была пуста.
Почти до того, как мужчина в коридоре успел ответить по-немецки: “Впусти меня немедленно” – Джим услышал, как кто-то пересек этаж и отпер дверь. Затем она с грохотом захлопнулась, и послышался звук шагов по комнате, а также звук стульев, придвигаемых к столу и по пути натыкающихся на мебель. Мужчины, казалось, совершенно не заботились о комфорте своего соседа, потому что они производили достаточно шума, чтобы разбудить мертвого.
– Так мне и надо, что я снял комнату в такой дешевой дыре, – размышлял Джим в темноте. – Интересно, кому она сдала комнату!
Эти две комнаты, как сказала ему хозяйка, изначально были одной. Она поставила тонкую перегородку – просто ряд досок – чтобы увеличить свой доход. Двери были смежными и разделялись только массивной вертикальной балкой между ними. Когда одна дверь открывалась или закрывалась – другая дребезжала.
С полным безразличием к комфорту других спящих в доме, два немца тем временем начали разговаривать одновременно и во весь голос. Они говорили подчеркнуто, даже сердито. Слова "Отец" и "Отто" употреблялись свободно. Шортхаус понимал по-немецки, но когда он стоял и слушал первые минуту или две, невольно подслушивая, было трудно разобрать начало или конец разговора, потому что ни один из них не уступал другому, а мешанина гортанных звуков и незаконченных предложений была совершенно неразборчивой. Затем, очень внезапно, оба голоса одновременно смолкли; и, после минутной паузы, глубокий голос одного из них, который, казалось, был "отцом", сказал с предельной отчетливостью:
– Ты хочешь сказать, Отто, что отказываешься это получить?
Раздался звук чьего-то шарканья на стуле, прежде чем последовал ответ.
– Я имею в виду, что я не знаю, как это получить. Это так много, отец. Это слишком много. Часть этого…
– Часть этого! – воскликнул другой с сердитым проклятием,– часть этого, когда в доме уже царят разруха и позор, хуже, чем бесполезна. Если ты можешь получить половину, ты можешь получить все, ты жалкий дурак. Полумеры только проклинают всех, кого это касается.
– Ты сказал мне в прошлый раз…– твердо начал другой, но ему не дали закончить. Череда ужасных ругательств заглушила его фразу, и отец продолжил дрожащим от гнева голосом:
– Ты знаешь, что она даст тебе все, что угодно. Вы женаты всего несколько месяцев. Если ты спросишь и приведешь правдоподобную причину, ты можешь получить все, что мы хотим, и даже больше. Ты можешь взять на время. Все будет возвращено. Это восстановит фирму, и она никогда не узнает, что было. С такой суммой, Отто, ты знаешь, я могу возместить все эти ужасные потери, и менее чем через год все будет возмещено. Но без этого. .. . Ты должен получить это, Отто. Услышь меня, ты должен. Должен ли я быть арестован за нецелевое использование трастовых средств? Неужели наше почетное имя должно быть проклято и оплевано? – Старик задыхался и заикался от гнева и отчаяния.
Шортхаус стоял, дрожа в темноте, и невольно прислушивался. Разговор увлек его за собой, и он по какой-то причине боялся, чтобы о его соседстве узнали. Но в этот момент он понял, что слушал слишком долго и что он должен сообщить двум мужчинам, что их можно подслушать до каждого отдельного слога. Поэтому он громко кашлянул и в то же время подергал ручку своей двери. Казалось, это не возымело никакого эффекта, потому что голоса гремели так же громко, как и раньше, сын протестовал, а отец сердился все больше и больше. Он снова настойчиво закашлялся, а также нарочно ухитрился в темноте налететь на перегородку, чувствуя, как тонкие доски легко поддаются под его весом, и производя при этом значительный шум. Но голоса звучали беззаботно и громче, чем когда-либо. Возможно ли, что они не слышали?
К этому времени Джим был больше озабочен собственным сном, чем моралью подслушивания личных скандалов своих соседей, и он вышел в коридор и энергично постучал в их дверь. Мгновенно, как по волшебству, звуки прекратились. Все погрузилось в полнейшую тишину. Под дверью не было света, и внутри не было слышно ни шепота. Он постучал еще раз, но ответа не получил.
– Господа, – начал он, наконец, по-немецки, приблизив губы к замочной скважине, – пожалуйста, не говорите так громко. Я могу слышать все, что вы говорите в соседней комнате. Кроме того, уже очень поздно, и я хочу спать.
Он остановился и прислушался, но ответа не последовало. Он повернул ручку и обнаружил, что дверь заперта. Ни один звук не нарушал тишины ночи, кроме слабого свиста ветра над окном в крыше и поскрипывания досок то тут, то там в доме внизу. Холодный воздух очень раннего утра прокрался по коридору и заставил его поежиться. Тишина в доме начала производить на него неприятное впечатление. Он оглянулся назад и по сторонам, надеясь и в то же время боясь, что что-нибудь нарушит тишину. Голоса, казалось, все еще звучали в его ушах; но эта внезапная тишина, когда он постучал в дверь, подействовала на него гораздо неприятнее, чем голоса, и породила в его мозгу странные мысли – мысли, которые ему не нравились или которые он не одобрял.
Крадучись отойдя от двери, он заглянул через перила в пространство внизу. Оно было похоже на глубокое хранилище, которое могло скрывать в своих тенях все, что было нехорошим. Нетрудно было представить, что он видит под собой неясное движение взад-вперед. Была ли это фигура, сидящая на лестнице и косо смотрящая на него своими отвратительными глазами? Был ли это звук шепота и шарканья там, внизу, в темных коридорах и заброшенных лестничных площадках? Было ли это чем-то большим, чем невнятный шепот ночи?
Ветер сделал усилие над головой, напевая над окном в крыше, и дверь позади него задребезжала, заставив его вздрогнуть. Он повернулся, чтобы вернуться в свою комнату, и сквозняк медленно закрыл дверь перед его носом, как будто кто-то давил на нее с другой стороны. Когда он толкнул ее и вошел, сотни темных фигур, казалось, быстро и бесшумно метнулись обратно в свои углы и укромные места. Но в соседней комнате звуки полностью прекратились, и Шортхаус вскоре забрался в постель и оставил дом с его обитателями, бодрствующими или спящими, самим заботиться о себе, в то время как он вошел в область снов и тишины.
На следующий день, полный уверенности, которую приносит солнечный свет, он решил подать жалобу на шумных обитателей соседней комнаты и заставить хозяйку попросить их говорить тише в такие поздние часы ночи и утра. Но случилось так, что в тот день ее не было видно, и когда он вернулся из офиса в полночь, было, конечно, слишком поздно.
Подойдя к кровати, он заглянул под дверь и заметил, что там нет света, и пришел к выводу, что немцев дома нет. Тем лучше. Он лег спать около часа ночи, твердо решив, что, если они придут позже и разбудят его своими ужасными звуками, он не успокоится, пока не разбудит хозяйку и не заставит ее отчитать их тем властным звоном, в котором каждое слово было подобно удару металлического кнута.
Однако оказалось, что в таких радикальных мерах нет необходимости, поскольку Шортхаус мирно проспал всю ночь, и его снам – главным образом о зерновых полях и стадах овец на отдаленных фермах поместья его отца – было позволено беспрепятственно следовать своим причудливым курсом.
Однако две ночи спустя, когда он вернулся домой уставший после трудного дня, промокший и продуваемый одним из самых жестоких штормов, которые он когда-либо видел, его снам – всегда о полях и овцах – не суждено было быть такими безмятежными.
Он уже задремал в том восхитительном сиянии, которое следует за снятием мокрой одежды и немедленным укутыванием под теплыми одеялами, когда его сознание, зависшее на границе между сном и бодрствованием, было смутно потревожено звуком, который неясно доносился из глубины дома, и между порывами ветра и дождя, достиг его ушей с сопутствующим чувством беспокойства и дискомфорта. Он поднимался в ночном воздухе с некоторой притворной регулярностью, снова затихая в реве ветра, чтобы вновь заявить о себе издалека в глубоких, кратких затишьях бури.
В течение нескольких минут сны Джима были только окрашены, так сказать, этим впечатлением страха, незаметно надвигающегося на него откуда-то. Сначала его сознание отказывалось возвращаться из той зачарованной области, где оно блуждало, и он не сразу проснулся. Но характер его снов неприятно изменился. Он увидел, как овцы внезапно побежали, сбившись в кучу, как будто испугавшись близости врага, в то время как поля колышущейся кукурузы пришли в волнение, как будто какое-то чудовище неуклюже двигалось среди скопления стеблей. Небо потемнело, и во сне откуда-то из облаков донесся ужасный звук. На самом деле звук внизу становился все более отчетливым.
Шортхаус беспокойно заерзал на кровати с чем-то похожим на стон отчаяния. В следующую минуту он проснулся и обнаружил, что сидит прямо в постели и прислушивается. Был ли это кошмар? Не снились ли ему дурные сны, что по его телу пробежали мурашки и волосы зашевелились на голове?
В комнате было темно и тихо, но снаружи уныло завывал ветер и гнал дождь, неоднократно ударяя в дребезжащие окна. Как было бы хорошо, – мелькнула у него мысль, – если бы все ветры, такие как западный, ушли вместе с солнцем! Они издавали такие дьявольские звуки по ночам, похожие на плач сердитых голосов. Днем у них было совсем другое звучание. Если бы только–
Слушайте! В конце концов, это был не сон, потому что звук на мгновение стал громче, и его причиной был подъем по лестнице. Он поймал себя на том, что слабо размышляет, в чем может заключаться эта причина, но звук был все еще слишком нечетким, чтобы он мог прийти к какому-либо определенному выводу.
Сквозь шум ветра донесся звук церковных часов, пробивших два. Это было как раз в тот час, когда немцы начали свое выступление тремя ночами ранее. Шортхаус решил, что если они начнут это снова, он не будет мириться с этим очень долго. И все же он уже с ужасом сознавал, как трудно ему будет встать с постели. Постель была такой теплой и уютной. Звук, все еще неуклонно приближавшийся, к этому времени отделился от беспорядочного шума стихий и превратился в шаги одного или нескольких человек.
– Немцы, черт их побрал! – подумал Джим. – Но что, черт возьми, со мной происходит? Я никогда в жизни не чувствовал себя так странно.
Он дрожал всем телом, и ему было так холодно, как будто он находился в ледяной атмосфере. Его нервы были достаточно крепки, и он не чувствовал уменьшения физической храбрости, но он ощущал странное чувство недомогания и трепета, которое, как известно, испытывают даже самые энергичные люди, впервые охваченные какой-нибудь ужасной и смертельной болезнью. По мере приближения шагов это чувство слабости усиливалось. Он почувствовал, как его охватывает странная усталость, своего рода изнеможение, сопровождаемое растущим онемением конечностей и ощущением сонливости в голове, как будто, возможно, сознание покидало свое привычное место в мозгу и готовилось действовать на другом плане. И все же, как ни странно, по мере того, как жизненная сила медленно покидала его тело, его чувства, казалось, обострялись.
Тем временем шаги уже раздавались на площадке наверху лестницы, и Шортхаус, все еще сидевший прямо в постели, услышал, как тяжелое тело прошелестело мимо его двери и вдоль стены снаружи, почти сразу после чего раздался громкий стук чьих-то костяшек в дверь соседней комнаты.
Мгновенно, хотя до сих пор изнутри не доносилось ни звука, он услышал через тонкую перегородку, как отодвигается стул и мужчина быстро пересекает комнату и открывает дверь.
– Ах! Это ты, – услышал он голос сына.
Значит, этот парень все это время молча сидел там, ожидая прихода своего отца? Для Шортхауса это ни в коем случае не было приятным размышлением.
Ответа на это сомнительное приветствие не последовало, но дверь быстро закрылась, а затем раздался звук, как будто сумку или сверток бросили на деревянный стол и он проехал по нему некоторое расстояние, прежде чем остановиться.
– Что это? – спросил сын с тревогой в голосе.
– Возможно, ты узнаешь до того, как я уйду, – хрипло ответил другой. Действительно, его голос был более чем хриплым: он выдавал плохо подавляемую страсть.
Шортхаус сознавал сильное желание прекратить разговор, прежде чем он продолжится дальше, но так или иначе его воля не соответствовала задаче, и он не мог встать с постели. Разговор продолжался, каждый тон и интонация были отчетливо слышны сквозь шум бури.
Тихим голосом отец продолжил. Джим пропустил некоторые слова в начале предложения. Оно заканчивалось словами: "…но теперь они все ушли, и мне удалось добраться до тебя. Ты знаешь, зачем я пришел". В его тоне слышалась явная угроза.
– Да, – ответил другой, – я долго ждал.
– А деньги? – нетерпеливо спросил отец.
Никакого ответа.
– У тебя было три дня, чтобы достать их, и я пока ухитрился предотвратить худшее, но завтра – конец.
Никакого ответа.
– Говори, Отто! Что у тебя есть для меня? Говори, сын мой, ради Бога, скажи мне.
Наступила минутная тишина, во время которой вибрирующий акцент старика, казалось, эхом разносился по комнатам. Затем тихим голосом последовал ответ:
– У меня ничего нет.
– Отто! – страстно воскликнул другой, – ничего!
– Я ничего не могу получить, – прозвучало почти шепотом.
– Ты лжешь! – воскликнул другой полузадушенным голосом. – Я клянусь, ты лжешь. Отдай мне деньги.
Послышался скрежет стула по полу. Очевидно, мужчины сидели за столом, и один из них поднялся. Шортхаус услышал, как сумку или сверток перекинули через стол, а затем шаги, как будто один из мужчин направлялся к двери.
– Отец, что там? Я должен знать, – сказал Отто с первыми признаками решимости в голосе. Должно быть, со стороны сына было предпринято усилие, чтобы завладеть предметом, о котором идет речь, а со стороны отца – чтобы удержать его, поскольку между ними он упал на землю. Странный скрежет последовал за его соприкосновением с полом. Мгновенно раздались звуки потасовки. Мужчины боролись за обладание шкатулкой. Старший мужчина с клятвами и богохульными проклятиями, другой с короткими вздохами, которые свидетельствовали о силе его усилий. Схватка длилась недолго, и молодой человек, очевидно, выиграл, потому что минуту спустя послышалось его сердитое восклицание.
Бесплатный фрагмент закончился.