Этот рассказ во всем соответствует истине. Стараясь быть кратким, Дюма забыл, что мы указали на фатальную смерть двух родственников этой дамы во время катастрофы, что тоже было правдой.
Предполагали, что я унаследовал мою систему от хиромантов XVI века, но это ошибка, потому что XVI век был истинным несчастьем для хиромантии, в том смысле, что без всякого сомнения когда-то истинные предания сначала исказились, а потом и вовсе утратились. Эпоха была увлечена чудесным, первоначальное учение нашли слишком простым, слишком легким, и так как занятие сделалось выгодным, то явилась целая стая шарлатанов, ставших предсказателями; без предварительного изучения, подчиняясь будто бы вдохновению или счастью, они начали писать книги о хиромантии, чтобы освятить свою доктрину. Наука была унижена вследствие подобной запутанности, и мне пришлось возобновлять ее.
Как плоды многих трудных изысканий, я сохранил некоторые из редких учений, которые, казалось мне, согласовались с общим; некоторые знаки, которые были, по-видимому, уважаемы всеми, и та часть из них, уцелевшая от всеобщего истребления, которая оказалась истинной, также совершенно принята мною. Что касается других, я их обозначил в моем сочинении или словом предание, или сокращением (tr), оставляя за собой право вводить их в мою хиромантию без комментариев, смотря по тому, насколько они заслуживают доверия. И я должен здесь сказать, что начиная с первого издания моей книги, я не встретил в бесчисленных попытках использовать их ни одного случая, который доказал бы мне их совершенную истинность.
Из уважения к преданиям, я оставил во всяком случае упоминания о них, потому что я чувствую отвращение при необходимости отбрасывать то, что когда-то было изучаемо. Но они мне кажутся подобными колеблющимся руинам языческого храма, которым можно дозволить существовать, как воспоминанию об ином времени, но на которых следует опасаться строить.
Только каббала, как я сейчас объясню, указала мне истинную дорогу к настоящей основе хиромантии, чего древние рядовые хироманты не могли понять, потому что большинство из них не имело никакой общей идеи. Я говорю о системе звездных знаков, указанной в одной из глав моей книги под заглавием «Человек и его отношения со звездами».
Это и есть истинная хиромантия – хиромантия первоначальная. Здесь главные семь линий ладони, которые имеют значение только в соотнесении со звездными знаками, составляют основу предания, действительно античного, потому что оно в одно и то же время принадлежит и астрологии, и языческой религии. С его помощью я думаю перестроить совершенно систему, основав ее на логике и двигаясь от известного к неизвестному.
И так как страстное желание привлекает помощников, – судьба почти в начале моего поприща свела меня с одной дивной женщиной, которая, присоединившись к моим изысканиям, внесла в них, сверх чудесной учености, ту тонкость и чувствительность созерцания, которыми обладают только женщины.
Так же мне был, видимо, полезен д’Арпантеньи.
Он сделал прекрасное открытие, но, указывая путь, он не подумал, что если наружные формы руки, которые сами по себе обозначены, ясны и которые принадлежат к материальной, так сказать, негативной части тела, дают такие странные вещи, то формы внутренние, в которых присутствует осязание и нервная чувствительность, особенно ладонь, принадлежа к позитивной части организма, должны доставлять самые обильные и удивительные материалы для выводов. Одним словом, он не заметил, что хирогномика не объясняет и не может объяснять ничего, кроме инстинктов, и что инстинкты каждую минуту могут быть направлены страстями на то или другое, то есть что страсти господствуют над инстинктами. И так как хиромантия и звездные знаки объясняют и инстинкты, то и можно обойтись без хирогномики, и вероятно поэтому-то древние и не занимались ею, но в то же время они еще более подробно объясняют страсти во всех их проявлениях и даже говорят, куда могут привести эти инстинкты и эти страсти.
Он, конечно, знал, что существует хиромантия. Но как все изобретатели, он презирал предание, выступающее из тьмы шести тысяч лет, или, быть может, он остановился перед громадной работой по утилизации остатков знаний минувших веков.
Без сомнения, предание доходит до нас обезображенное заблуждениями, но точно то же происходит со всеми вещами, которыми насытились, во время долгого течения веков.
Работа изыскателя – восстановить первоначальные формы, так же, как работа историка заключается в умении отличить истину от лжи.
Промывая беспрестанно песок великих золотоносных рек, старатели только после этой долгой промывки находят наконец чистое золото. Изобретатель или основатель учения заслуживает уважения, но не должно, без опасности лишиться славы, нестройные элементы науки, как бы остроумны они ни были, ставить в один ряд с давно уже опробованными результатами этой науки.
Что скажут теперь о компании галиотов, основанной для конкуренции с пароходами, или о почтовой конторе, конкурирующей с железными дорогами? Я понимаю, что можно бросить доброжелательный взгляд на прошедшее, но нельзя отставать от времени, которое бежит.
Ничто не может быть более благоприятным для моей системы, чем если ее поставят в один ряд с хирогномикой. Тогда увидят, что я сделал из этой прелестной и умной, но нестройной науки.
Тогда увидят, что этот алмаз я огранил и превратил в бриллиант.
Нервное сообщение между рукой и мозгом как следствие электричества. Линии, проходящие по ладони, обозначились именно вследствие этого сообщения.
С той самой минуты, когда я начал заниматься хиромантией, то есть с того времени, когда довольно большое число явлений привлекло мое внимание к этой малоизвестной науке, еще не совершенно убедив меня в ней, я стремился отдать себе отчет в этих явлениях, основываясь на всемирной гармонии; я изучал систему каббалистов, приписывающих звездам нашей системы влияние на все сотворенное и в особенности на человека, признающих соотношение инстинктов и даже страстей с телесными формами, которые, по их мнению, ведут к добру или злу, смотря по счастливому или неблагоприятному положению звезд нашей системы в минуту рождения ребенка или, быть может, в минуту его зачатия, не без того однако же, чтоб не придать значения ограничениям, которые внесло в науку наследие отцов и собственное Я, это таинственное ядро, которое действительно составляет бытие, человеческую индивидуальность.
И тогда я сказал самому себе, что эти метафизические искания, которых совершенно я не отвергал, должны также быть объяснены физически, как и все другие истинные науки.
И я начал свою книгу тем, что прежде всего разъяснил каббалистические предания.
Потом, чтоб заставить серьезные умы заняться исследованием моих трудов, я обратился к физиологии и стремился в этой книге, в главе «Физиология», опираясь на авторитет знаменитейших физиологов, доказать, что нервная жидкость, приходящая извне, движется влиянием мозга. Этот неизвестный двигатель, подобный тройственной Гекате древних, в своих различных оттенках носит название электричества, света и магнетизма.
Это тот двигатель, который, по словам философа Гердера, первенствует во всех душевных движениях. Это, по его мнению, даже сама душа. «Мысль моя, – говорит он, – ничто иное как этот дух света, который проникает все живущее на земле и соединяет в этом живущем самые разнообразные силы творения».
Я хочу теперь отыскать, не находится ли эта невесомая жидкость, этот проводник в прямом соотношении с мозгом, и не является ли он причиной тех линий, которые проведены по ладони. Только таким образом можно разумно объяснить предсказания хиромантии.
Но прежде, чем дойти до этих серьезных трудов, мне кажется необходимым создать фундамент, установить исходную точку моей системы.
В природе все находится в соприкосновении, в ней все – гармония.
Чтоб убедиться в этом, стоит только оглянуться кругом. Каждое моральное изменение, будет ли то прогресс или упадок, отражается на внешности. Красота и врожденное изящество уничтожаются разгулом и принимают низменное выражение. Безобразие украшается выражением ума или даже только привычкой к умственным занятиям.
Дух влияет на тело, и, в свою очередь, телесные формы человека влияют на его нравственную сторону.
Ясно, что физиологи признали (и в этом случае они совершенно сходятся с каббалистами), что у животных формы тела находятся в соотношении с их различными инстинктами.
Таким образом, изучение этих форм в согласии с инстинктами должно открыть наблюдателю человеческий характер.
Эти разоблачающие формы, которые древние называли знаками, располагаются по всему телу, а не на одном только черепе или лице, как полагали Галль и Лафатер.
В человеческом теле все стремится установить одну цельную индивидуальность, все находится в полном согласии, дабы создать отличную от других личность.
Все: и черты лица, и неровности черепа, и рост, и длина членов, и походка, и взгляд, и голос, и движения, и даже почерк.
Какое же орудие служит для воспроизведения жестов и почерка? Рука.
Все – во всем, говорили древние философы, и если это правда (а это правда), почему рука, столь чувствительная и полная выразительности, – не может быть верным зеркалом сущности человека?
Аристотель говорит, что рука в человеческом теле есть орган или инструмент по преимуществу, Бальзак, со своей стороны, приписывал руке не менее важное значение.
В Физиологии брака он говорит:
«Во все времена колдуны хотели читать будущее человека по линиям, которые не имеют ничего фантастического и которые находятся в соотношении с принципами жизни и характера».
И потом добавляет:
«Учиться узнавать чувства и атмосферические изменения руки (что почти всегда беспрепятственно позволяют женщины), – наука менее неблагодарная и более верная, чем изучение физиономии.
Таким образом, вооружась этой наукой, вы можете вооружиться великим могуществом и будете иметь нить, которая может руководить вами в лабиринте самых непроницаемых сердец».
Мы видим, что Бальзак говорит о предсказаниях по линиям руки, которые не имеют ничего фантастического. Но он не останавливается на этом и еще яснее выражает свою мысль в Братце Понсе:
«Если Бог, для некоторых ясновидящих умов, написал будущность каждого человека на его физиономии, понимая это слово в смысле общей экспрессии тела, то почему рука не может резюмировать этой физиономии, так как рука есть полнейший и даже единственный выразитель человеческих действий.
Мы говорим о хиромантии.
Не подражает ли общество Богу? Предсказать человеку случайности его жизни по виду руки не так ли легко для человека ясновидящего, как легко обыкновенному человеку сказать солдату, – что он будет драться, адвокату, – что он будет говорить речи, сапожнику, – что он будет шить сапоги, земледельцу, – что он будет удобрять землю и снимать с нее жатву».
Бальзак идет даже дальше.
«Заметьте, – говорит он, – что предсказать великие происшествия будущего для ясновидящего столь же легко, как и разгадать прошедшее».
Для неверующих и прошедшее и будущее равно закрыты.
Если совершившиеся уже происшествия оставили следы, можно верно заключить, что будущее имеет корни.
Как только гадатель до мелочи объясняет только вам известные случаи вашей внутренней жизни – он может также сказать, к чему приведут существующие вещи.
Духовный мир создан, так сказать, по образу мира вещественного. В нем должны встречаться одинаковые последствия, с различиями, свойственными их различным средам.
«Подобно тому, как тело вещественно выдается в атмосфере, оставляя существовать в ней этот спектр, который схвачен дагерротипом, точно таким же образом идеи, как реальные и действующие создания, отражаются на том, что следует назвать атмосферой мира духовного, производят следствия, живут подобно отражениям, схваченным призмой, и из этих-то отражений известные личности, одаренные редкими качествами, могут схватывать ясно формы или следы идей».
Следует заметить, что энтузиазм Бальзака был сильнее нашего, потому что этот ученый утверждает здесь, а через несколько страниц еще энергичнее, что дар откровения принадлежит только исключительным натурам, тогда как мы утверждаем, что все люди могут, не приходя в экстаз и не касаясь сверхъестественного мира, приобрести эти драгоценные качества, конечно (как это видно во всех других науках и искусствах), в большей или меньшей степени, смотря по большим или меньшим способностям, смотря по более или менее энергичным усилиям, внесенным в изучение.
Со своей точки зрения Бальзак был прав.
Ясно, что существуют отдельные личности, обладающие инстинктивным прозрением будущего, – даром двойного зрения, но то бывает минутами.
Но во всех науках и во всех искусствах существуют два способа суждения и успеха: с одной стороны – созерцание, с другой – вычисление и приобретенные сведения.
Вычисление – это эмпиризм, это, так сказать (ибо часто ошибаются в объяснении этого слова), опыт, приобретенный фактами, и классификация этих фактов с помощью сравнения.
Точно так Галль поступал при изучении соотношения характера с инстинктами.
Мы, в свою очередь, хотим продемонстрировать вам победу вычисления над прорицанием.
Вычисление имеет перед прорицанием то великое преимущество, что оно – постоянно, и, двигаясь постепенно, вернее близится к прогрессу, тогда как мистицизм не может быть точным уже потому, что он основан на излишнем нервном возбуждении, действия которого редко имеют постоянную силу и которое может, если оно чрезмерно или недостаточно, привести к заблуждению.
Поищем теперь, посредством более отвлеченного изучения, не может ли вычисление, несмотря на свою метафизическую исходную точку, найти серьезное основание в физиологии.
Нервы, подобно сети покрывающие все тело, вместе с кровью заставляют двигаться жизненное электричество, которым они напитаны. Нервы имеют форму трубочек и содержат в себе очень острую улетучивающуюся жидкость, которая, без сомнения, есть основа чувствительности.
Один лондонский медик, – доктор Бентли, еще в 1849 году говорил, что на нервы следует смотреть как на электрические телеграфы, а артерии можно сравнить с железными дорогами, потому что различные субстанции, в известные периоды и в постоянном порядке, вещественно переносятся ими с одного конца на другой.
По его мнению, нервная система могла бы быть электрическим телеграфом, центр отправления которого мог бы быть в согласии с общим чувствилищем (sensorium commune), но, прибавим мы, первые действия которого начинаются извне.
Действительно, именно из мозга выходят нервы – проводники электричества – и из него изливается в пять раз больше крови, чем из остального тела.
Ранее мы сказали, что кровь вместе с нервами содержит все жизненное электричество. Таким образом, мозг является резервуаром невесомого агента (жидкости или электричества), представляемого кровью и нервами.
В нем находится, так сказать, средоточие жизни духовных способностей и, по всей вероятности – пребывание души, потому что в нем находятся четыре главные агента души, называемые зрением, слухом, вкусом и обонянием.
Пятое чувство – осязание – более отдалено от мозга, но быть может, оно, так же как и другие, имеет не менее прямое с ним сообщение. Быть может, оно даже деятельнее других сообщается с ним. Именно это мы и хотим здесь расследовать.
Есть два рода нервов, назначение которых различно: одни управляют движениями, другие – чувством или чувствительностью.
Нервы, выходящие из спинного мозга и из продолговатого мозжечка (из головного), переходят в руки; те же, которые управляют чувством, несравненно важнее управляющих движениями.
Следует заметить, что у менее совершенных животных, обладающих большой мускульной силой, например, у лошади, нервы движения на треть больше нервов чувствительности.
Но это еще не все.
Физиологи утверждают, что если пальцы – орудия душевной жизни с сознанием действия, то ладонь, делающаяся горячей во время лихорадки, сухотки и в главных случаях дезорганизации вследствие раздражения, есть очаг инстинктивной жизни души. Агентами сообщения этого избытка инстинктивной жизни могли бы быть и бугорки ладони и большее или меньшее количество атомов Пачини, действующих на нервы, на ней находящиеся.
Эти атомы, встречающиеся на ладони, на бугорках и на концах пальцев руки, в количестве 250–300, суть пучки нервов, открытых Пачини и ясно выражающих свою исключительную принадлежность руке, в качестве сгустителей нервного влияния вследствие действия электричества, в то же время они суть и резервуары этого электричества и дают руке чрезвычайную чувствительность.
Без сомнения, зрение и слух, а в более материальном и низшем порядке – вкус и обоняние передают свои впечатления мозгу, но эти четыре чувства существуют изолированно и бессильны против наружного противодействия.
Они, так сказать, негативно отражаются в мозгу и успокаиваются тотчас же, как только окончилась их обязанность предостерегать.
Только глаз возвращает впечатление, но и то неполно и как бы пассивно.
Совершенно другое дело рука, передающая чувство осязания. Она находится в соотношении со всеми чувствами и соединяет их в себе. Она исполняет волю мозга и мыслей.
Без нее качества прочих чувств будут бесполезны и бессильны; она есть помощник человеческого голоса, – высший дар человеку, ибо слово может быть заменено жестами.
Это голос глухонемого. Это она вырывает его из уединения и возвращает миру.
Вместе со звуком и зрением рука составляет одно общее, но имеет перед ними то преимущество, что она их восполняет.
И в ночи, когда осязание заменяет зрение, рука предупреждает мозг.
Наблюдая действие осязания, находящееся в согласии и с духом и с материей, видя, как оно как бы сортирует духовную пищу мысли, большинство философов согласились признать за ним свойство чувства направляющего и изменяющего все другие.
И Бюффон, и Гердер, и Ришеран думали таким образом и не замедлили написать об этом. Мы только что видели, как думали об этом Аристотель и Бальзак. И действительно, рука, вследствие исключительной чувствительности, передает мозгу впечатления, заставляющие идеи излиться.
Если я уделил место в моей книге сомнениям Миллера по нерешенному еще в его время вопросу о том, разливается ли невесомая жидкость от мозга к перифериям или от периферий к мозгу; если я уважал блистательную страницу Гердера за его блистательный стиль, то это только потому, что я желал объяснить с помощью известных физиологов саму невесомую жидкость.
Но еще при первом издании моей книги, еще не зная уроков опытной физиологии нашего знаменитого Клода Бернара, которые не оставляют по этому вопросу ни малейшего сомнения, сам я так мало сомневался, что основал всю мою систему хиромантии на всасывании от периферий к центру и выдыхании от центра к перифериям; систему эту я объяснял, принимая за исходную точку сравнения зеркало, воспринимающее и отражающее солнечные лучи почти в одно и то же время.
Таким образом, рука, точно так же как зрение, точно так же как слух, своими органами осязания, даже формой своих всасывающих пальцев не только передает впечатления мозгу, но и передает их исправленными, вследствие позитивного контроля этого чувства, и только она отражает волю самим действием, совершением этой воли, чего без нее не могло бы и быть.
Без нее была бы немыслима жизнь, ибо действие или движение есть создание, есть жизнь.
Это безостановочное, это непрерывное движение чувствительности, возбужденной электричеством, не должно ли оставить на своей дороге отчетливых следов?
Разве не видят в природе, что самый плотный мрамор изменяет свою форму вследствие беспрерывного трения ногами прохожих?
Разве не видел я в Риме, в церкви Поацели, каменные ступени, стертые коленями молящихся? Разве не видел я в соборе Св. Петра следы поцелуев богомольцев на бронзовых ногах апостольских статуй?
Одно только искреннее чувство не могло бы этого сделать.
Ничто не должно быть безучастным в столь необходимом органе, и линии, проходящие по ладони, столь, по словам физиологов, выразительной, что она одна, в случае надобности, указывает своим огненным жаром и лихорадку, и чахотку, и главные случаи дезорганизации вследствие раздражения, – эти линии, говорю я, выраженные на очаге инстинктивной жизни души, как будто неотделимые от этих пачиниевых атомов, от этих резервуаров электричества, о которых я уже говорил, могли бы быть в их безграничном различии простой игрой случая, капризов природы, которая имеет необходимые неправильности, но не имеет капризов.
В действительности такого не может быть.
Аристотель, озаренный, быть может, преданиями египетских жрецов, придавал этим линиям великое значение, которое человек должен бы стараться открыть.
Он говорит (De coelo et mundi causa), что линии не без причины проведены по руке человека и что они произошли вследствие небесного влияния и собственной человеческой индивидуальности.
И я думаю, что совершенно соглашусь с ним, приписав электричеству то, что он приписывает влиянию небесному.
С тех пор как неопровержимые опыты Юнга и Френеля заменили системой полноты систему пустоты, признанную Ньютоном и в общем признаваемую наукой и до сих пор, с тех пор как согласились, что небесное пространство наполнено газообразной субстанцией, достаточно плотной в своей жидкости для того, чтоб замедлить движение комет, которая, наполняя таким образом все пространство, приводит в сообщение миры; с тех пор как открытия Меллони и фотография Луны доказали, что Луна также испускает теплоту, – не будет неблагоразумно думать, что электричество, которое также есть свет, теплота и магнетизм, служит мировой связью и переносит от одной планеты к другой взаимное влияние небесных тел. И без сомнения, человек (сам по себе маленький мир) принадлежит к этой бесконечной цепи мировой гармонии.
Идея эта, некогда признаваемая Тихо Браге, Кеплером и Бэконом, уже близка если не к принятию, то по крайней мере к тому, что современная наука будет терпима к ней.
В Четенгеме знаменитый профессор д’Обине, председательствуя на одном из последних заседаний британского собрания, говорил следующее в своей вступительной речи:
«Если на направление куска стали, подвешенного в нескольких футах от земли, может, как уверял полковник Сабин, влиять положение такого тела, как Луна, отстоящего на 200000 миль от нашей планеты, то кто может обвинить в странности верование древних астрологов во влияние планет на человеческую судьбу»?
Мы принимаем это беспристрастное признание науки. И в настоящую минуту, опираясь на это признание, мы поищем доказательство того, что электричество или другая свободная сила той же природы, – душа и связь миров, – есть причина линий, обозначенных на ладони.
Мы видели, что древние маги, а за ними и Аристотель, признавали, что эти линии, так же как и телесные формы, называемые знаками, творились под влиянием звезд и особенно под господствующим влиянием той минуты, когда ребенок являлся на свет, но под влиянием, во всяком случае умеряемом личностью или индивидуальностью, а также, без сомнения, и тем, о чем не говорил Аристотель: наследственностью и земным электричеством.
Многие физиологи скажут вам, что линии эти образовались вследствие движений руки; но руки рабочего и вообще людей простого класса, которые явно находятся в большей деятельности, чем праздные руки, не имеют на ладони почти ни одной линии, исключая главных, тогда как, напротив, у праздных людей и в особенности у светских женщин внутренняя сторона руки почти сплошь покрыта линиями.
Но я сейчас приведу наиболее веское доказательство в пользу моей системы: линии уже существуют и их легко различить у только что родившегося ребенка.
Каждый может убедиться в этом, ибо у нас есть бесчисленное множество доказательств, основанных на постоянных наблюдениях, что линии, проходящие по ладони, изменяются по роду занятий и особенно занятий умственных, всего же чаще вследствие влияния упорной воли.
Несомненно, и все согласятся с этим, что инстинкты могут быть видоизменяемы воспитанием, и если нужно, воспитанием безжалостным, но особенно привычками.
Если электричество, которое непрерывно приливает извне к мозгу и от мозга стремится наружу, будет следовать, вследствие усилия воли, по постоянному направлению, то согласившись с этим, мы поймем, что электричество проводит на ладони эти линии, что оно должно оставить следы.
Вода, капля по капле непрерывно падающая на одно место, оставляет след и на граните.
И если (что неоспоримо) электричество есть в одно и то же время свет, теплота и магнетизм, то мы, с различными видоизменениями, живем посреди окружающего нас электричества, которое может связать нас с влиянием планет с помощью эфира, вдыхаемого и выдыхаемого нашей нервной системой.
Идеи эти, как только что я сказал, без сомнения странны и их можно не признавать, но невозможно дать доказательств противного, и так как нам не будет дано этих доказательств, то вместе с д’Обине мы думаем, что древние не совсем ошибались, приписывая планетам могущественное влияние на землю.
Теперь мы проследим, проведены ли эти линии руки электричеством, идущим от руки к мозгу или от мозга к руке.
Вот что мы видели в продолжение наших занятий.
Однажды является ко мне один господин; это было зимой и на нем был плащ, который он просил позволения не снимать.
Я предложил ему не стесняться.
Он мне подал левую руку, и я тотчас сказал ему:
– Вы военный.
– Быть может, – согласился он, – но прошу вас, продолжайте.
– Это сказано не без умысла, – прибавил я, – я только что сказал вам, что вы военный. Я видел на вашей руке, что вы получили рану, но только не на войне.
– Почему не на войне? – спросил он с удивлением.
– Потому, – ответил я, – что рана, полученная вами на войне, была бы благоприятна для вашего повышения, тогда как эта испортила вашу карьеру.
Господин не ответил ничего и сбросил свой плащ. Его правая рука была подвязана шарфом.
– Я хотел видеть, – сказал он тогда, – можете ли вы угадать что-нибудь, но все-таки это странно. Действительно, рану эту я получил не на войне, хотя при Сольферино я находился среди сильнейшего огня; она получена на охоте. Я сидел уже в карете и взял ружье за дуло; раздался выстрел и весь заряд вошел мне в плечо. Нервы были повреждены. С этого времени рука моя бесчувственна, как будто мертвая, и я не могу ею двигать.
– Не будете ли вы столь добры, – спросил я его, – показать мне эту руку?
– Охотно, – сказал он, – но вы не увидите ничего особенного, она совершенно похожа на другую, исключая только ее бесчувственность.
И, сказав это, он просил помочь ему разбинтовать эту руку.
Когда бинты были сняты, я внимательно стал ее рассматривать.
Действительно, его рука снаружи ничем не отличалась от другой, но каково было мое удивление, когда я стал рассматривать ее внутреннюю сторону!
Все линии ладони исчезли.
Она сделалась совершенно гладкой.
Таким образом, линии эти исчезли в ту минуту, как только перестали существовать нервы, соединявшиеся с мозгом. Следовательно, эти линии сформировались и поддерживались только этим соединением, иначе рука могла стать совершенно мертвой и все-таки сохранить линии.
Мне кажется, достаточно одного этого примера; исходя из общего, мы подойдем к мысли, что если электричество, уничтожаясь в одной части тела, умерщвляет ее, то, уничтожаясь во всем организме, причиняет полную смерть и что оно, быть может, есть тот мировой агент высшего могущества, который дает жизнь всему сущему.
Не было ли сказано, что паралич приводит к тому же?
Это ясно, и мы это видели.
Таким образом, мы имеем одним доказательством больше и не станем отыскивать новых.
Но я обязался доказать на основании физиологии разность между хиромантией и хирогномикой.
Внутренность руки, ее положительная сторона, где пребывает осязание и нервная чувствительность, заключает, как сказано нами, 250–300 пачиниевых атомов; поверхность (ее отрицательная сторона), на которой основана хирогномика, – не содержит ни одного.
Легко понять различие результатов этих двух систем, когда я скажу, что большой палец у идиотов не имеет этих атомов или что они не заметны.
Понятно после этого простого объяснения, основанного на неопровержимом факте, что хирогномика была бы здесь бессильна и что она может дать только незначительные результаты, ибо она, повторяю я, может раскрыть только одни инстинкты, которые каждую минуту могут быть направлены ко злу господством страстей, душевных способностей и даже личными свойствами, которые с такой заботливостью изучены хиромантией.
Я не отвергаю, что принужден был начать с хирогномики, но я тотчас же почувствовал ее несостоятельность и стал стремиться далее; с помощью эклектизма я распространил науку почти до бесконечности, посредством видоизменений и модификаций, которые каждую минуту беспредельно расширяют область науки.
Перейдем теперь к не менее важному вопросу.
Надо признаться, что мы намерены вывести невероятные, даже невозможные вещи, – но в наш век, после чудес пара и электричества, почему и не поверить хотя бы немного невозможному?
Наконец, физиологическая часть хиромантии, – та, которая объясняет соотношение наружных форм с инстинктами и характером – в большей своей части уже признана.
Галль уже проложил дорогу.
Правда, мы идем дальше; мы притязаем на прочтение важнейших случаев прошедшей жизни, не всегда, однако, специализируя их, и занимаясь главным образом опасными болезнями и определением эпохи их существования.
Нам кажется, что и этого уже достаточно.
Великие потрясения организма, каковы болезнь или печаль, могут оставить следы на физиономии человека, изменить черты лица и его выражение, провести морщины и в одну ночь сделать седыми волосы. Эти следы могут так же выразиться и на руке, как и на физиономии, потому что я думаю, что рука прямо соединяется с мозгом.
Но мы идем еще дальше.
Мы имеем притязание обозначить время и даже очень часто самый вид будущей болезни.
Нельзя ли логически объяснить эти притязания?
Каждый человек, как бы сильно, как бы прекрасно он ни был сложен, родится с уязвимой стороной, с зародышем разрушения. Рано или поздно он непременно подвергнется физической слабости, которая неминуемо ведет за собой это разрушение.
Зародыш этот еще не существует; он только что зарождается, но зарождается неизбежно в какой-нибудь части организма: или во внутренних органах, или в позвоночном столбе, или в мозге – одним словом, он тайно находится в организме, как и все зародыши.
Бесплатный фрагмент закончился.