Читать книгу: «Такая короткая жизнь»

Шрифт:

Такая короткая жизнь

Повесть

Перед свадьбой

В нижнем течении Кубани, среди лиманов и зарослей камыша, затерялась станица. От небольшого пятачка тянутся тоненькие паутинки улиц. То здесь, то там из-за плетней выглядывают подслеповатые хатки. За полями прячутся хутора. Обходя стороной болотистые низины, станица расползлась на многие километры, залезла в степи, плавни, к реке Протоке.

Ночь. Тишина. Чуть потрескивают от жгучего мороза деревья, да изредка всхлипывают собаки.

В морозную накипь стекла осторожно скребется чья-то рука. Надежде кажется, что это Андрей потихоньку, чтоб не услышала мать, вызывает ее на свидание в сад. Радостная и возбужденная, она крадется к окну и прыгает в ласковые объятия любимого. Андрей со стоном прижимается к ней – и они падают вниз, в страшную черную бездну…

Надежда проснулась от собственного крика и ошалело всмотрелась в темноту. Стол. Скамья. Большая деревянная кровать. На печи сладко посапывает дочь.

– Так это был только сон, – вытирая со лба пот, подумала она.

Вдруг до ее слуха вновь донеслось легкое постукивание. Надежда сбросила ватное одеяло, ежась от холода, ступила в калоши и подошла к окну.

– Кто там? – тревожно спросила она.

– Свои, мамо, свои…

Женщина открыла в настывшие сенцы дверь, откинула липкий от мороза крючок и бросилась навстречу вошедшему.

– Митя! Сынок!

– Чужих нет? – тихо бросил он.

– Ни… Ти вражьи души шастают тильке днём. Ночью боятся: камыши близко. Ходим, сынок, в хату!

От свежего воздуха затрепетал чахлый огонек лампадки, побежал светлячками по задумчивому лику Божьей Матери, запрыгнул на чернеющие предметы и спрятался где-то там, в самом углу, за большой русской печью.

– А у нас, мама, все по-старому, – улыбаясь, заметил Митя.

– Дэ там… – грустно вздохнула Надежда, заботливо усаживая сына за стол. – Лютуют. За вас боюсь… Любку на печи душу, сажой мажу, шоб прокляти не кинулись. – ласково перебирая Митины волосы, горько проговорила она. – На батька ты, сынок, похож: такий и вин був… Чернобровый. Кареглазый. Высокий и сильный. Не пущу тебэ с хаты. Заховаю.

– Нет, мама, – усмехнулся Митя. – Меня не удержите. Не хочу погибать. Наши близко. Скоро выкурят немцев с Кубани.

– Куда ж пидешь, сынок?

– Схоронюсь где-нибудь на хуторах или в плавнях. Вот согреюсь да и перекусить бы не помешало.

– Счас, сынок, счас, родной, – засуетилась Надежда. – Накормлю и с собой дам.

Птицей кружилась мать вокруг сына. Она то заботливо подсовывала ему еду, то, вспомнив о припрятанных продуктах, вновь вскакивала и бежала в кладовку. Поев, Митя здесь же, за столом, уснул, а Надежда еще долго крестила сына и молилась о его спасении.

Мать проводила Митю на рассвете. И, хотя на пути им никто не встретился, она не знала покоя: то подходила к окну и подолгу стояла, всматриваясь в безлюдную улицу, то садилась за стол и устало глядела на дочь, то начинала месить тесто, то бежала за чем-то в сарай. Под навесом столкнулась с соседкой.

– Слухай, Ивановна, – взволнованно обратилась та к Надежде. – Шо за крик стоит?

Женщины прислушались. И в самом деле издали доносился какой-то гомон.

– Кого-то забрали, – предположила Надежда.

Вдруг из-за поворота показалась упряжка. Испуганные кони рвались в стороны. За телегой, упираясь и пытаясь сбросить налыгачи, еле передвигались две коровы. Их сопровождали с криками и плачем две женщины. Обезумев от горя, они бросались к буренкам, и только угрозы мародеров заставили женщин оторваться от животных.

– Ой, Боже! Шо без кормилиц робыть-то будем? – заволновалась Надежда.

– А я не отдам, – бросаясь к плетню, решительно заявила Елена.

Прокоп Миска с трудом остановил лошадей напротив двора, накинул вожжи на сучок старой акации и любовно оглядел награбленное. На повозке лежали мешки с мукой и зерном, беспорядочно валялись отрезы различных тканей, воротники, шапки, самовары, испуганно моргали связанные куры.

Впереди, на перине, прикрытый теплыми кожухами, сидел плотный, лет сорока, офицер. Он сделал попытку встать с телеги, но был подхвачен услужливыми руками. Прокоп что-то произнес и выразительно кивнул в сторону хаты. Все весело рассмеялись.

В сенцы ввалились гурьбой, а потом бесцеремонно вломились в комнаты. Пройдя на кухню, офицер брезгливо осмотрел помещение: закопчённые печи, кучи кирпича возле них, накрытая рядном старая кровать – все вызывало у него отвращение.

– Шнель! Шнель! – торопил он солдат. – Партизанен? Ист да партизанен? – высморкавшись, обратился он к Надежде.

– Не понимаю… – сердито буркнула женщина.

Глаза её, обычно ясные и голубые, как весеннее безоблачное небо, теперь помутнели от злости.

Надежда не знала, что ей делать. Стоя в коридоре и дрожа от ненависти и унижения, она следила за оккупантами.

Грабители хозяйничали в хате. Кто-то сбросил с горища мешок муки, двое перевернули в кладовке бочку и вытаскивали из нее истошно кричащую птицу. В зале жонглировал бельем Прокоп Миска. Очистив сундуки, он бросился к Надежде.

– Одно старье! Дэ, сука, добро заховала? – насупив мохнатые с проседью брови, гневно спросил он. Не сдерживаемая заячьей губой, изо рта брызнула мутная слюна.

Надежда брезгливо отшатнулась, но Миска, схватив костлявыми пальцами за полы фуфайки, не отставал от женщины.

– Дэ, гадюка, добро закопала? – дыша в лицо перегаром, снова спрашивал он.

– На пиддашках лопата – бери и копай.

С трудом вырвалась Надежда из цепких рук и убежала на кухню.

Офицер грелся у печки. Слабый румянец появился на его бледном, обрюзгшем лице.

Вдруг на печи, за грубой, закашляла Люба. Несмотря на полноту, немец живо вскочил на стул, перешагнул с него на припечок и закричал:

– Партизанен! Хенде хох!

– Не стреляйте! Дочка моя там! Больна она! – кинулась за ним мать.

На печи, в углу, лихорадочно натягивая на себя шерстяную шаль, как испуганная птица, металась Люба.

Молящие о пощаде глаза. Дрожащие от страха губы.

На коленях гитлеровец пополз по мазанному кизяками череню, сорвал с девушки платок и что-то залопотал по-своему.

– Любка, тикай! Тикай, дочка! – закричала Надежда.

Девушка резко оттолкнула немца, спрыгнула на кровать, вихрем промчалась по комнате и выбежала на улицу.

Опомнившись, офицер ударом кулака свалил Надежду и выскочил во двор. По следам добежал до ерика и долго стрелял по заснеженным зарослям. Перейти через шаткий мостик он не решился: канал был глубок, берега обрывисты, а виднеющийся вдали камыш пугал его неизвестностью.

До весны Люба скрывалась на хуторе у тетки Марфы. Однажды ее разбудила приглушенная канонада: где-то за Протокой шли кровопролитные бои. Девушка до утра не сомкнула глаз: ее тянуло в станицу. Она думала о тех, кто, несмотря на весеннюю распутицу и ожесточенное сопротивление врага, пядь за пядью освобождал Кубань.

Едва забрезжил рассвет, Люба попрощалась с тётей и побежала домой.

Когда она вошла в хату, то увидела мать, сидящую в углу на куче соломы. Около нее, обхватив детей, Федотку, Степку и Валюшу, примостилась соседка Елена. Женщины молчали, прислушиваясь к стрекоту пулеметов, гулкому разговору пушек, вою летящих бомбардировщиков. Увидев вошедшую дочь, Надежда рванулась к ней, и ее озабоченное лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Живая, – радостно выдохнула она. – А я тут переживаю, шоб ты по этому пеклу домой не верталась. Сидай, Люба, с нами. Гуртом не так страшно, – заботливо укутывая дочь шерстяной шалью, приговаривала мать.

– Господи, помоги нашим, – глядя на икону, перекрестилась Елена.

– А вон у тетки Польки пушку раком перевернуло, – захлебываясь от возбуждения, закричал незаметно пробравшийся к окну Федотка, и на его бледном лице мелькнуло подобие улыбки.

Елена легко, словно перышко, подхватила сынишку и посадила его рядом.

– Горе мени с дитями, – пожаловалась соседка. – Голодуем: все вычистили, гады. Шо ты, Ивановна, дашь, то и наше.

– Я, кума, научена тридцать третьим. Шо могла – все закопала.

Притихший было Федотка, увидев увлекшуюся разговором мать, вновь прилип к дребезжащему стеклу и заверещал тоненьким голоском:

– Ой, коняку убило! Задрала, бедна, ноги и лежит! Мама! Крестная! – позвал он женщин. – Вы ховаетесь, а люди по улице ходят!

По улице двигалась подвода. Утопая в грязи, кони еле тащили ее.

На телеге среди мешков съежился Прокоп Миска. Стараясь быстрее выбраться из станицы, он то и дело стегал взмыленных лошадей и затравленно озирался. Особенно раздражала его жена, упрямо следовавшая за ним. Когда она в бессильной злобе хваталась за арбу, тщетно надеясь удержать мужа, то Прокоп со всего размаху стегал ее батогом. Обожжённая ударом, женщина валилась в грязь, но потом разъярённая поднималась, чтобы выплеснуть на мужа накопленную за долгие годы злость:

– Изверг! Предатель! Опозорил, гад, и бежишь! – рыдая, орала она.

– Ненавижу! Шоб ты сдохла, зараза! Отвяжись: пристрелю! – размахивая батогом, пугал её Прокоп.

Именно в ней, своей жене, искал он причину своей неудавшейся жизни. Что принесла она ему? Кучу детей. Бедность. Глупо прожитую жизнь. И только с немцами чувствовал себя счастливым: брал, что хотел, спал, с кем хотел, его боялись. Теперь же всё для него рушилось, и он ненавидел весь мир.

– Ох, ружья нэма… Убила б паразита, – с ненавистью произнесла Елена, глядя на бегство полицая.

– Раз Миска тикае, значит, конец фашистам. Нажрались нашего кубанского хлеба, – глядя вслед удаляющейся арбе, тихо сказала Надежда.

Еще стонала от разрывов земля, а уже из хаты в хату неслась весть: советские солдаты в станице! Эту новость женщины узнали от соседки Натальи.

– Вы знаете, бабоньки, – весело тараторила она. – Наши уже у школы, и у мельницы, и на хуторах. Побежим на пятачок!

– Шо мужичка захотелось, – насмешливо бросила Елена. – А если Сергей с войны вернется? Спросе, де детёнок еще один взялся? Шо отвечать-то будешь? – с осуждением глядя на ладную фигурку соседки, ворчала она.

– Не порть настроения, – горько промолвила Наталья. – Два года прошло, и ни весточки. А я женщина. Да и шо ему дитя помешает? – дерзко сверкнув глазами, усмехнулась она. – Ну вас, монашки скучные! Разве не интересно? Наши пришли! Чула, у Дашки Горбихи мужик вернулся! Был в разведчиках! Хоть побаче своего мужика!

Наталья говорила так, что ее голосок то журчал, как весенний ручей, то звенел звонкой песней жаворонка.

– Я, Наташа, – словно оправдываясь, заговорила Надежда, – буду ждать сына дома. А Люба нехай с тобой пойдет. Посмотрит – и нам расскажет.

Станица поразила Любу: будто ураган пронесся по её улицам: поковырял землю, с корнем повырывал деревья и расшвырял их.

В центре был тот же непривычный беспорядок. Поваленные деревья. На огромной акации повисли чьи-то останки. У ерика стоят облепленные грязью танки и пушки, нагруженные телеги и машины. Возле них деловито суетятся солдаты и офицеры.

Вдруг кто-то сзади закрыл Любе шершавыми ладонями глаза и произнес:

– Угадай! Кто я?

Девушка дернулась вперед, пытаясь вырваться, но это ей не удалось.

Терпкий запах пота, бензина, табачного дыма и еще чего-то незнакомого ударил ей в нос.

– Отпустите меня: я вас не знаю, – обиделась Люба.

Ладони разомкнулись – и она увидела возмужавшего двоюродного брата Ивана. Наверное, улыбка не покидала его лицо в это утро. И шапка, лихо сидящая на голове, и кучерявый, выбившийся чуб его, и даже нос, победно поднятый к небу, – все было радостным и счастливым.

– Вот ведь повезло! Ну, и повезло же мне! – шумел Иван. – В родной станице я, дома! А как там тетя Надя? А мать моя жива? – не дожидаясь ответа, расспрашивал он.

– Матери живы, а отцы…

– Эх, война! Смерть и увечья! Насмотрелся! – зло выговорил Иван. – Вот раненых привез и на передовую. Передай моим, что я тут. Если удастся, забегу к ним повечерять.

– Тебя и сейчас могут угостить, – засмеялась Люба, указывая на толпу станичан.

– Солдатики! Кому борща? Нашего кубанского борща, – предлагала чернобровая казачка.

– Выпьем, хлопцы, едят вас мухи с комарами, за победу, шатаясь меж воинов, кричал дед Степан. – Самогончику для вас припас. Думал: не дождусь вас, голубчиков.

– Не верю, не верю, шо Юра погиб, – причитала у плетня низенькая молодичка.

– Ну, мне пора, еще свидимся, – попрощался Иван.

Он уехал, а Люба, как заворожённая, стояла на месте. Смех, плач, шутки, крики – все это рождало какое-то необычное настроение. Как в калейдоскопе меняются узоры, так и в девичьем сердце то было весело, потому что выжила, дождалась прихода советских воинов, то грустно до того, что хотелось плакать: ведь погиб отец, да и вернутся ли родные. Её раздумья прервал взгляд, который неотступно следил за нею. Люба занервничала. Смущаясь, она быстро пошла по тропинке домой, но солдат преградил ей путь.

– Куда бежишь от меня? Я вот давно за тобой наблюдаю, а ты меня не замечаешь.

Испуганные карие глаза невольно взглянули на говорящего. Взглянули и заметались, сломленные силой направленного на них взгляда таких же карих, но еще более смелых и настойчивых глаз.

Обветренные, упрямо сжатые губы, широкое, смуглое, со здоровым румянцем лицо, на открытом лбу мохнатые и густые брови, прямой, чуть длинноватый нос – все было вызывающе ярким и одновременно таким близким и родным, будто девушка и впрямь знала этого парня.

– Я давно тебя ждал и искал, – не стесняясь окружающих, проговорил солдат.

Он освободил дорожку и пошел рядом.

– Любая ты девушка. Люба. Любушка… – играл он словами. – Тебя, наверное, Любой зовут? Если угадал, то будем с тобой всегда вместе.

Девушка улыбнулась уголками губ, исчезла скованность, и она весело сказала:

– Да, вы угадали: меня зовут Люба.

– Неужели так бывает, – думала она. – Не знаю ни имени, ни откуда он родом, а кажется, что мечтала лишь о нём.

Страх перед неизведанным и никогда прежде не испытанным ею чувством влечения к юноше вдруг овладели девушкой.

– Люба, почему ты не говоришь со мной? – прервал затянувшееся молчание погрустневший солдат. – Неужели тебя пугает перевязанная рука? Так это пустяк: у вас в станице малость поцарапало. Везучий я: тебя вот встретил!

Парень замолчал, но через несколько минут вновь обратился к Любе:

– Ну, а ты угадаешь мое имя?

– Не могу.

– Николаем меня зовут. С Украины я, Люба. Приходи вечером к школе, – попросил он девушку.

Люба долго не решалась войти в хату, так как боялась, что мать сразу поймёт ее состояние, но Надежда бесцельно переставляла с места на место посуду и плакала.

– Ты знаешь, шо наш Митро наробыв, – обратилась она к дочери. – Сказал, шо домой его не затащим, шо будет воевать. За батька все слезы выплакала, а теперь опять… Не жизнь – одно страдание. И корова голодна, и сил нема.

Люба напоила корову, принесла ей душистого сена, но работа не успокоила ее.

– Не пойду, ни за что не пойду,– думала она. – И знать его не хочу. Он уедет, забудет. Ишь какой смелый! Не пойду, – твердо решила девушка, а сердце стучало: " Пойдешь. Пойдешь. Пойдешь."

Когда начало смеркаться, Люба потихоньку выскользнула из хаты и берегом пошла к школе. Они встретились на полпути.

– Как же ты узнал, где я живу? – удивилась Люба.

– А я уже все знаю, – рассмеялся Николай. – Вот слушай. Огород у ерика. Сад. В нем большая старая груша. Хата, крытая черепицей.

– Точно, – удивилась Люба. – Кто ж тебе рассказал?

– Военная тайна.

Они рассмеялись и забыли обо всем: что идет война, что встреча коротка, что скоро расставание. А сейчас были только он и она. Да ерик. Да калина. В воде отражались вечные звезды. И приятно было смотреть на них, а еще лучше прижаться друг к другу и согреться под видавшей виды шинелью. Казалось, весь мир принадлежал им, и даже редкие огненные зарницы в небе на западе не могли разрушить этого ощущения.

– Кохана моя, – шептал Николай, ласково целуя девушку. – Единственная. Солнышко мое дорогое.

Затаив дыхание, Люба прильнула к солдату. Вдруг Николай встал и легко поднял ее.

– Ты только посмотри, – восхищенно произнес он. – Мы одни. Никто, наверное, не венчался под звездами. Ты только верь мне: я никогда не предам тебя, не изменю, не забуду. Я берег себя для тебя и должен знать, что у меня есть самый близкий человек на земле – моя жена.

Девушка смущенно молчала.

– Люба, – горячо прошептал Николай, – любимая, ты моя навсегда, моя и только моя.

– Да, – тихо ответила она.

Он обнял ее, стал целовать, и девушка позабыла обо всем на свете.

Расстались они на рассвете.

– Люба, я люблю тебя, – прощаясь, сказал ей Николай, – но сидеть тут из-за пустячной царапины не стану. Стыдно. Но ты не волнуйся: мы будем вместе. Только жди меня, жди.

В станице бушевала весна. Ожили лиманы, луга покрылись нежной, как кожа новорожденного, зеленью, набухли на деревьях почки.

С раннего утра Люба трудилась в саду. Она выгребала прошлогодние листья, вырывала почерневший бурьян и складывала все в кучи, чтобы потом сжечь. Работа двигалась медленно, так как девушка, задумавшись, застывала где-нибудь под деревом.

Люба больше не видела Николая и ничего не слышала о нем, и теперь она вновь и вновь вспоминала встречу с ним, его поцелуи и клятвы, верила и сомневалась, но если бы все можно было повторить снова, то поступила бы так же.

Она испуганно вздрогнула от прикосновения холодных материнских рук.

– Шо с тобой, дочка? – озабоченно спросила Надежда. – Кричу. Кричу. Не чуешь.

– А что случилось? – удивилась Люба, заметив на матери праздничную юбку.

– Собирайся быстрей! Всех гукают на митинг. Вон уже бабы идут.

По улице, гордо неся красивую кудрявую головку, шла Наталья. За ней в старом поношенном платье семенила Елена. Женщин догоняла Полина.

– Подождите нас, бабоньки! – крикнула Надежда.

– Мы девочки, – пошутила Наталья. – Мужиков-то у нас нема.

– Ну, я, пожалуй, побегу, – сказала Надежда дочери. – А ты нас догонишь.

У школы было многолюдно.

– И старый, и стара, и Химка крива, – съязвила по поводу собравшихся Наталья. Но сказано было верно: перед школой лузгали семечки нарядные девушки и молодицы, старики в потертых жупанах и шапках-кубанках сидели на бревнах и тихо беседовали о войне, о сыновьях, о том, как жить. В сторонке стояли старухи. Визжали, размазывая сопли, дети. Наконец на крыльце появился выступающий. Он устало взглянул на толпу, зычно откашлялся, и люди угомонились.

– Товарищи! – крикнул он. – Поздравляю вас с освобождением станицы!

Голос говорившего неожиданно дрогнул, и на лице показались непрошеные слезы.

В толпе недружно захлопали. Кто-то из женщин зарыдал.

Успокоившись, мужчина продолжал:

– Но враг еще рядом. Школа набита ранеными, а рядом с вами – братская могила. Эти хлопцы легли в землю, спасая вас, вашу станицу, родную Кубань. И сейчас гибнут наши сыновья: фашисты по-прежнему топчут наши поля. Поэтому мы должны трудиться и днем и ночью, чтобы жить.

Старики согласно кивали, женщины вздыхали.

К Надежде пробралась жена брата Марфа.

– Ох, сироты мы, сироты! – бросилась она к ней. – Мужика убили, прокляти души, и до детыны добрались… Мий сыночек тут лежит никуда негожий.

– Шо с ним? – коротко спросила Надежда.

– Грудочка прострелена. Умирает хлопец. Просыв, шоб привела попрощаться.

– Та тише вы! – возмутились в толпе. – Ничего из-за вас не слышно.

Женщины с трудом пробрались к входу школу и вошли в здание.

– Сюда нельзя, – остановила их молоденькая медсестра. – У нас тяжёлые.

– Женечка, пропусти родных, – приказал ей военврач.

Они вошли в класс. Все, кто был в сознании, повернулись к ним.

Люба нерешительно остановилась у кровати с раненым.

Сильное, богатырское тело брата за несколько дней стало немощным и безжизненным, глаза запали, нос заострился, лицо вытянулось, похудело и пугало необычной желтизной.

– Ванюша, сыночек, – не сдерживая слез, припала к раненому мать.

Иван приоткрыл глаза и попытался улыбнуться.

– Спасибо, что пришли, – задыхаясь, прохрипел он, обводя помутневшим глазами расстроенные родные лица. – Да не плачьте. Мне так повезло: дома я…

Утомленный сказанным, Иван замолчал. Внутри у него что-то хрипело и клокотало, на лице выступили капельки пота, и Надежда заботливо промокнула их своей косынкой.

– Неужели это конец? – в отчаянии подумала Люба, впервые увидевшая предсмертные мучения.

Но Иван вновь открыл глаза и прохрипел:

– Погиб друг. Погиб Коля. Не жди его.

– Бредит! Врача! Врача! – закричала Надежда.

Умирающего понимала только Люба. Она прислушивалась к шёпоту брата, словно ждала, что он скажет еще что-то важное, но потом, не в силах сдерживать слёзы, выбежала из госпиталя. В заветном месте, у крутого берега, выплакала свое горе. Кричала, звала любимого, но лишь ветви калины печально кивали ей.

Тяжело налаживалась прежняя жизнь. От колхоза "Родина" осталось только название: все было разграблено, уничтожено врагами, поэтому каждое утро правление гудело, словно улей. Недавно назначенные бригадиры, звеньевые, инвалиды-фронтовики толклись в узком коридоре, надеясь решить свои вопросы.

К полудню наступило затишье, и Люба, робко постучав в дверь, заглянула в кабинет председателя колхоза, довольно большую неуютную комнату.

Горбатый некрашеный стол, десяток обшарпанных табуреток да несколько вкривь и вкось прибитых плакатов – вот что составляло все убранство кабинета.

У раскрытого окна, задумавшись, стоял бывший летчик, а теперь новый председатель колхоза, Иван Иванович Гузнов, высокий, худой мужчина.

Свежий ветерок шевелил пустой рукав гимнастерки, ерошил кудрявые, тронутые сединой волосы. Внезапно Иван Иванович обернулся и пристально взглянул на прислонившуюся к стене девушку.

– С-слушаю в-вас, – слегка заикаясь, сказал он.

– Работу бы мне… – смущенно попросила Люба.

– Р-расскажи о с-себе, – предложил председатель.

Девушка напряглась в поисках нужных слов, потом, запинаясь, начала говорить:

– Училась. Закончила семь классов. Отец до войны тут был бухгалтером.

– А х-хочешь тоже стать б-бухгалтером?

– Да, – радостно кивнула Люба.

– Н-ну и п-прекрасно, – улыбнулся председатель. – Х-хоть одной сегодня угодил!

Когда Иван Иванович говорил, его узкое продолговатое лицо судорожно искажалось: сказывалось недавнее ранение в голову.

– Товарищ Жопкин, – обратился к председателю вошедший дед Степан.

Переминаясь на коротеньких ножках, он мял в руках грязную шапку и смущенно улыбался.

– Товарищ председатель, – повторил колхозник, – коней, едят их мухи с комарами, запряг.

– Вот т-тебе и р-работа на с-сегодня. Т-теперь м-можно и ехать, – обращаясь к девушке, оживился председатель. – М-мне н-нужен п-помощник: я еще п-плохо п-пишу левой. И знаешь, – поделился он с Любой своими наблюдениями, – почему д-дед мою фамилию исказил? Угодить х-хотел, чтоб н-нежнее было. И сколько их на Руси г-глупых ф-фамилий, унижающих ч-человека? Г-Гнилозубовы, С-Собакины, К-Кобыляцкие… И х-хотя не ф-фамилией, а д-делами славен ч-человек, но все же н-нелепое звучание п-порой смущает, а п-порой смешит л-людей.

Не спеша выехали за станицу. Иван Иванович сошел с линейки: перед ним до самого горизонта лежало поле. Давно не паханное, оно почти сплошь было покрыто высохшим бурьяном, и только побеги молодой травы да позеленевший камыш веселили глаза.

Председатель наклонился и поднял комок земли.

Когда он летал на истребителе, с высоты она казалась ему другой.

Словно какой-то художник набросал на огромном полотне ровные квадраты полей, провел голубые реки, нарисовал моря и горы, города и села. Теперь он впервые так близко рассматривал землю. Маленький комочек земли ласкает ладонь. Маленький, но силы в нем скрыты огромные: он может дать жизнь зерну, накормить людей.

– Х-хорошая у н-нас на Кубани з-земля! – восхищенно воскликнул Иван Иванович. – П-посеем на ней п-пшеничку. Т-так и з-запиши, – приказал он Любе.

– Хорошая она-то, хорошая, но… – замялся дед Степан.

– А в ч-чём д-дело? – переспросил председатель.

– Но низина тут, едят её мухи с комарами. Тут зимой, в дожди, воды по колено. А если бы поле вспахать, то можно посадить кукурузу или овощи какие-нибудь.

– Спасибо деду, – подумал Иван Иванович. – Ох, и учиться же мне надо.

До вечера катались они по степи. Мужчины решали, что и где сеять, а Люба записывала. Так прошел ее первый трудовой день.

Время приближало Победу, а в станице жизнь шла своим чередом.

Четыре времени года следовали друг за другом, и крестьянские руки не знали покоя. Люба в жаркую пору весеннего сева со всеми выходила на поля – в другие дни находилась работа в правлении. Среди людей постепенно стиралась боль и только в одиночестве порой вспыхивала с прежней силой.

В тихий майский вечер Оксана потащила Любу на танцы. Издалека доносилось пиликание гармошки, повизгивание девчат, хохот хлопцев. Цвели сады, и тонкий аромат кружил голову.

– Зря ты обабилась, – ругала Любу Оксана. – Хлопцы с войны вертаются: Толик Обертас, Петька Донец, Игнат Зинченко… Немного покалеченные, но зевать нельзя, – горячо рассуждала она. – Девки уведут! А Петька Зайцев? Поёт…

Вдруг в кустах кто-то прыснул:

– Вы шо сюда приперлись наших пацанов отбивать?

И кудрявая Мария, не по-девичьи широкая и толстая, встала на их пути.

– Не беспокойся, – отрезала Оксана. – Твоего жирного Тимофея не тронем.

– Да не ссорьтесь, дивчата, – попыталась их успокоить Люба. – Лучше посмотрите, какой сегодня вечер!

А вечер и впрямь был чудесен. Луна играла с облаками и улыбалась своему изображению в лимане; шептал, радуясь теплу и жизни камыш; тихо лепетали листочки; где-то рядом заливалась гармошка, и кто-то басом пел:

Ой, гоп, тай усэ,

Сидир паску несэ.

Сидориха порося.

Вот и писня вся.

Это Петька Зайцев лихо колотил сапогами по молодой траве, внезапно приседал и также лихо поднимался. Увидев Оксану, он в танце приблизился к ней и пропел:

Ох, Оксанушка моя,

Пойдешь замуж за меня?

Девушка, обхватив тонкую талию руками, пританцовывая, пошла на парня, смело ему отвечая:

Брось ты, Петька, водку пить,

Буду я тебя любить.

Люба чувствовала себя на гулянке, или, как прозвали ее бабы, на тичке, неловко: парни о чем-то шептались, и она не знала, куда деться.

Гармонист заиграл вальс. Юноша пригласил ее танцевать. Он был мал, неуклюж, постоянно наступал на ноги, от него несло брагой, и девушка перестала чувствовать мелодию и еле дождалась, когда закончится этот мучительный танец.

Потихоньку Люба отделилась от толпы и направилась домой, но ей почудилось, что кто-то следует за ней, тяжело ступая и прихрамывая.

– Подожди, – грубовато остановил её незнакомый голос. – Шо фронтовиков не уважаешь? Мы за вас кровь проливали. Я знаю тебя, Люба. Ты мне понравилась. Только далековато живешь, а мне еще трудно ходить. Помнишь: учились вместе в школе, только я был постарше, – тяжело дыша, произнес подошедший.

– А где ж вас ранило? – участливо спросила Люба.

– Долго рассказывать, – вздохнул парень.

Он оперся на палку, чиркнул спичкой, и из темноты глянуло ничем не примечательное юношеское лицо.

– Это Игнат Зинченко, – узнала его Люба.

– Страшно вспомнить, – вновь заговорил Игнат. – Эшелон новобранцев разбомбили фашисты. Сколько хлопцев безусых там полегло, кто считал? Как уцелел не знаю. Ленинград защищал. Сначала везло: пуля меня обходила. Но однажды подружилась и со мной.

Потерял много крови. Когда бой окончился, санитары подобрали раненых, дошла наконец очередь и до меня. Очнулся я в тёмной яме. Первое, что захотел, закурить. Сказать ничего не могу: сил нет. Рукой нашарил кого-то и показываю ему пальцами, что курить, мол, хочу. Молчит! Толкаю другого – тоже молчит! Присмотрелся и вижу: тело на теле лежит, кто без рук, кто без ног. В могиле я, значит.

Игнат замолчал, и по движению огонька видно было, как он страстно, словно дитя соску, сосёт цигарку, с каким удовольствием вдыхает дым.

– Чуть не тронулся рассудком, – признался Игнат. – Да тут кто-то подошёл к яме. Это санитары ещё притащили убитых. Я им рукой машу, а они носилки бросили и побежали к врачу. Трясутся… А тот оказался добрым человеком, кричит им:

– Живо за носилками! Вытаскивайте солдата! Мертвецы не просыпаются!

И сам первый бросился меня спасать. Здесь же, на передовой, сделал мне первую операцию. А когда я очухался, то сказал: " Ну, солдат, теперь долго еще будешь жить, раз с того света вернулся".

Потом воевал за жизнь по госпиталям. Урал полюбил. Тянет меня туда, да батько не пускает.

Игнат снова вздохнул и затянулся цигаркой.

– А у меня отец погиб при освобождении Кубани в 1943 году. До нашей станицы так и не дошёл, – грустно сообщила Люба. – Пулеметчиком был. Да разве он один? И дядя, и двоюродный брат, и соседи. На улице мужиков не осталось. Одни вдовы.

Голос у неё задрожал, и она замолчала. Горе сблизило её с этим худощавым парнем, так много курившим во время разговора.

Было видно, что война опалила его душу, что-то в ней сломала и уничтожила.

– Вот мы и пришли, – сообщила Люба.

Игнат взял её за руку.

– Давай ещё встретимся, – предложил он, притягивая к себе упирающуюся девушку.

Любе казалось, что эти нагловатые руки и губы, касающиеся её тела, грубо разрывают возникшую между ними ниточку доверия.

– Нет! – вырываясь, крикнула она и, хлопнув калиткой, исчезла в саду.

Скрипнула дверь – и бойкий разговор прервался: взгляды женщин скрестились на вошедшей в комнату Любе. Потом разговор возобновился.

– То-ро-пи-тся, наш го-лу-бок! – по слогам протянула незнакомая женщина.

Необычайно тучная, она, казалось, с трудом выдавливала из большого тела слова, и они, рождаясь в хрипе, неприятно ранили слушавших.

– Сваха Степанида, а это мать Игната Зинченко, – указывая на тощую, по-старушечьи высохшую женщину, представила гостей Надежда.

Люба смущенно покраснела. С того самого вечера она больше не видела Игната, и тем неожиданнее был для неё приход свахи.

– Все живут. в паре, – хрипела Степанида, – люди, звери, птица. У нас есть отважный голубь – у вас красавица голубка. Надо их спаровать.

Сваха сделала многозначительную остановку и затем обратилась к Надежде:

– Шо вы на то скажете, сватья?

– Не знаю, як дочка, – грустно промолвила Надежда.

Люба молча стояла у грубы.

– Стесняется, – решила Степанида. – Да и шо тут скажешь. Теперь за безруких, безногих дивчата хватаются, не оторвешь. А у нашего голубя все есть, – гордо произнесла она. – Давайте решим: свадьба когда. Торопится наш голубок! Радость к вам в хату пришла!

– Жизнь покажет: радость или горе, – оборвала ее Надежда.

Две недели перед свадьбой промелькнули как один день. Надежда придирчиво пересматривала приданое, ибо знала, что скидок на вдовство не будет: бабы пересчитают в скрине белье и одежду, прощупают перину и подушки, оценят каждую вещь.

Казалось, все продумано и учтено, а душу гложет тоска.

– Нет, не так любили раньше, – осуждает молодых Надежда. – Андрей свадьбы не мог дождаться, а этот глаз не кажет. И Любка безучастная, грустная. А все проклятая война. Все спутала, сломала, разрушила. И как ей разобраться в судьбе дочери, если сама по ночам мечется, плачет, зовёт Андрея, если сердце еще тоскует по любимому.

Бесплатный фрагмент закончился.

149 ₽
Возрастное ограничение:
16+
Дата выхода на Литрес:
06 марта 2020
Дата написания:
2020
Объем:
120 стр. 1 иллюстрация
Правообладатель:
Автор
Формат скачивания:
epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

С этой книгой читают

Новинка
Черновик
4,9
178