© Валерий Киселёв, 2019
ISBN 978-5-4496-3523-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хотя и считаю себя давно уже нижегородцем, но деревня, откуда весь наш корень, – в Вологодской области. И всего через лес от нас, каких – то четырнадцать километров – Тимониха, родина писателя Василия Ивановича Белова. В наших местах хорошо его знают как писателя, а дед мой, покойный, «Лад» ставил на первое место (правда, после «Анны Карениной») и все удивлялся, откуда это Белов все так хорошо знает про «прежнюю» жизнь.
Из Азлы, волости, где Тимониха, родом моя прабабушка, там же перед войной работал дядя учителем истории. Но все равно просто так не осмелиться бы сходить в Тимониху, если бы не наказ белорусского писателя И. Чигринова, с которым до этого встречались в Минске, передать привет Василию Ивановичу – они с ним «сябры».
И вот ранним августовским утром трогаюсь в путь. Прошел до большого леса несколько знакомых деревень, начался осинник, березняк. Дорога сухая, когда – то, очень давно, оживленная, сейчас же – вся заросла травой, кустами. Земляники под ногами – не ленись нагибайся! Но то и дело поперек дороги – старые упавшие деревья. Не проехать не то что на тракторе, но и на лошади. Мне казалось, иду вьетнамскими джунглями – такая это была дорога, а когда – то – старинный новгородский волок. И ни звука – тишина абсолютная, ни разу даже пичужка не свистнула. Только где – то над большой поляной одиноко кружил ястреб.
Час с небольшим шел я этим лесом, вдыхая воздух, который, может быть, настаивался месяцами, – хвойный, земляничный, грибной.
По сторонам лес черно – зеленый. Прошел деревню домов из пяти. Дома черные, столетние, по окна заросли травой, крапивой. Мертвая деревня.
Когда встретил трех женщин с бидончиками малины, понял, что начинается куст деревень, здесь и должна быть Тимониха. И с пригорка открылось их пять или шесть. На таком просторе, на холмах, что и посидеть захотелось. Огляделся, сошел с дороги, сел на камень, перекусил рыбником с малосольным огурцом.
Дальше местность пошла такая, что невольно вспомнилось:
«Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны, неведомый сын одиноких и гордых племен…»
Только здесь и могли появиться эти строчки…
Еще две – три деревни, ничем не отличающиеся от тех, что в нашей местности. Пытался угадать, какая же из них Тимониха, да две девушки, спускавшиеся с холма, показали. И сердце что – то затрепетало…
Опять присел, сойдя с большака – Тимониха была метрах в двухстах левее. Разбитая колея уходила в деревню – всего несколько домов в один порядок.
Прошли парень с девушкой, потом мужчина.
– Скажите, какой дом Беловых?
Показал. Надо вставать, коли пришел, а сомнения совсем одолели: «Ну а что я скажу, зачем пришел?.. Передать привет да поглазеть!.. Так, наверное, и без меня ходоки надоели… Вопросы какие – нибудь задавать? Глупо…»
Нет хуже приходить незваным гостем! Да еще понимая, что не готов к серьезному разговору, и нужен ли будет этот разговор.
День был теплый, хороший, и на травке лежать можно было долго, но надо вставать, коли пришел.
С правой стороны улицы за полуразвалившимся передком стоял не дом – терем. На двери висел замок, и это меня почему – то даже обрадовало. Оглядел дом – действительно, в таком вполне можно в «автономное плавание». Новая крыша, деревянная, резные окна – красиво, ничего не скажешь. Очень русский дом. За домом, в огороде – рябины, черемухи, в глубине – старенькая банька. И тишина, безлюдье, словно хожу по музею под открытым небом.
Сел на лавочку – наверное, на ней и сидели Александр Яшин, Федор Абрамов, Рубцов, Распутин, Глеб Горышин… Что – то не по себе вдруг стало – невольно Василий Макарович Шукшин привиделся на фоне поленицы. И было такое ощущение, что вот скоро они все придут сюда с озера.
Прошел по улице, вверх – никого, только за домами в поле несколько мужиков да баб управляли сено. Стояло несколько стогов – косить было еще да косить! – а ведь уж август начинался.
Из дома напротив вышел мужчина с ведром.
– А что, не знаете, Василий Иванович не приехал еще?
– В Иркутске он. А матери разве нет дома? В Лобаниху вроде собиралась, а вообще – то должна быть дома.
За несколько дней до этого я звонил в Тимониху: Анфиса Ивановна сказала, что Василий Иванович обещал на днях приехать.
Времени у меня оставалось в обрез, часа через три надо было пускаться в обратный путь, но вставать с лавочки не хотелось.
Все же прошел пару раз по деревне – ни души, только виделись тени Абрамова, Яшина, Шукшина.
Снова присел – от бани идет старушка. Не стоило спрашивать, ясно было – мать Белова: большой, особенный лоб, глаза – как у Василия Ивановича. Но все же спросил. Скованность прошла быстро, да мне как – то и легче стало, что не увижу в этот раз хозяина.
Анфиса Ивановна вернулась из леса, набрала бидончик черники. Устала, видно – сапоги скинула, так и сидели на лавочке с полчаса. Поудивлялся, что она в таких годах ходит одна в лес. Показал ей фотографии, где Василий Иванович с Шукшиным здесь, в Тимонихе.
– Ой, Шукшин!.. Здесь они и сидели тогда, только поленница была у дома, это сейчас напротив… Но что же мы – то сидим, пойдем в избу!..
От чая я отказываться не стал, самовар скоро был на столе. Говорить с Анфисой Ивановной было легко с самого начала. Думаю, не сравнить с тем, если бы я говорил с матерью любого городского писателя. Сначала и разговор шел о писателях, что здесь бывали. Мне все было удивительно, что сидели они за этим столом.
– Коля Рубцов здесь и сидел, где ты, а писал – в той половине.
Хотя я и знал описание дома по рассказам Яшина и Горышина, но все равно удивлялся, что полы – широченные некрашеные плахи, стены без обоев («Зато как солнышко, словно янтарные», – сказала Анфиса Ивановна). Шкаф для посуды такой же, как у нас дома, – старинный.
Пришлось выпить три чашки – такая легкая вода с Сохты, да и Анфиса Ивановна подливала. На деревенские темы разговор перешел сам собой. Говорила она интересно, сочно как – то, а память – удивительная.
Что греха таить – хотелось посмотреть вторую половину дома, где живет Василий Иванович!
В углу старинный сундук, на стене портрет дочери, на оленьих «углах» – гармонь и ружье.
– Играет Василий Иванович?
– А ты разве не слыхал?
– Нет, где же было… И охотится?
– Нет, он не охотится, так висит ружье. Это Яшин ружье подарил.
– Наверное, надоели вам гости? Такие, как я?..
– Всякие ездят. Бывает, на «Волгах» – только дом сфотографируют, и назад. Не было дороги раньше – меньше ездили.
Стараюсь запомнить детали разговора, запомнить, что в избе стоит, благо и вещей почти никаких – печь вполовину, кровать да стол, лавки по окнам.
Фотографий нет в доме, а жаль – хотелось посмотреть.
– Да он как приедет, так сразу в фуфайку да сапоги. Что ты, говорю, как ходишь, неужто надеть нечего?..
Видно, мало осталось от меня деревенского, да и говор – давно нижегородский, поэтому чувствовал: что – то не очень – то верит Анфиса Ивановна, что я вологодский. Но все же, под самый конец, удалось мне ее «сразить». Уже уходя, заглянули в подвал, а там – чего только нет, музей настоящий. Поудивлялся тому, что все это хранится, безошибочно назвал несколько старинных крестьянских предметов.
– А кросна есть? – спрашиваю.
– Кросна? Есть.
Я их сразу не заметил, стояли они в углу. Наверное, слово это не каждому заезжему знакомо, поэтому, почувствовал, поверила Анфиса Ивановна окончательно, что я все же не гастролер, нахватавшийся из «Лада» вологодских словечек.
Два часа в бесхитростной в общем – то беседе пролетели незаметно, и, оглянувшись в последний раз на дом, пошел я знакомой дорогой в свое Кумзеро с легкой душой. А и ладно, что не задавал заумных вопросов, на которые в общем – то и не нужны ответы. Не понадобилось, к счастью, изображать из себя «разбирающегося в литературе» и в народной жизни.
Тимониха оказалась такой же простой, русской; вологодской, как мне и хотелось ее видеть, и самое главное – не разочаровался я в ее искренности, честности, а беседа с Анфисой Ивановной помогла лучше понять и истоки творчества, и позицию писателя Василия Белова.
Переночевал я, немного не дойдя до своей деревни, по – некрасовски. Уж больно соблазнительно было полежать на свежем сене в ночной тишине! Через несколько дней кончался отпуск, предстояло возвращение в задымленный город, в шум машин, толпу, суету. А здесь – ляжет снег, прикроет эту красоту до следующего лета.
10.05.1989 г.
В этой книге, сразу же после издания в 1930 году ставшей букинистической редкостью, одни биографии. Короткие, всего по 10—20 строчек. «Политическая каторга и ссылка» – так она называется. На 690 страницах – более 4 тысяч биографий людей, всю свою жизнь посвятивших борьбе за свержение русского самодержавия. И это только тех, кто не погиб на каторге или в гражданскую войну. За каждой биографией – кандальный звон, скрежет дверей тюремных камер, вой сибирской вьюги, выстрелы и взрывы боевиков.
Прочесть только эту книгу – и будет достаточно, чтобы понять, какую же колоссальную работу пришлось проделать им всем вместе и сколько усилий на борьбу с революционерами потратили царские жандармы, полиция и суды. Вся история русских революций начала XX века в этом биографическом сборнике…
ЛЮБИМОВ Николай Михайлович: русский, сын священника. Род. в 1892 г. в Пензенской губ., образов, неоконченная духовная семинария. В 1907 г. вел пропаганду среди крестьян и солдат и состоял членом комитета – ученической организации в Пензе. Арестован и приговорен на поселение в Енисейскую губ. С 1916 г. проживал в Омске. Кандидат ВКП (б).
ОБРЯДЧИКОВ Яков Павлович: русский, сын приказчика, слесарь – механик, род. в 1887 г. в Нижнем Новгороде, окончил ремесл. уч – ще. В 1903 г. вступил в партию эсеров, работал в Н. Новгороде, на Сормовском заводе, руководя кружками, участвуя в забастовках, изготовляя паспорта, состоял членом комитета и боевой дружины. В 1908 г. был арестован на Сормовском заводе и осужден на поселение. На поселение вышел в 1911 г. в Иркутск, губ., а затем перевелся в Киренск, Ново – Николаевск. Чл. ВКП (б).
В 1917 году они победили, еще три года ушло на то, чтобы отстоять завоеванное. А потом началась жизнь, за которую и шли эти люди на каторгу.
В 1930 году на Б. Печерской, 30, в Нижнем Новгороде вырос новый дом. Поселились в нем бывшие политкаторжане и ссыльнопоселенцы с семьями. Дом был построен не на государственные средства, а на отчисления от их пенсий, скромных пенсий политкаторжан.
Двадцать шесть квартир в доме – двадцать шесть семей, хотя это были далеко не все политкаторжане – нижегородцы.
Когда они вселялись в новые квартиры, о которых и мечтать не могли в сибирской ссылке, каждому, наверное, его будущее представлялось только безоблачным и счастливым. И в страшном сне никому бы из этих людей не приснилось, что многим из них придется еще раз побывать на каторге, на этот раз – сталинской, советской.
За шесть десятилетий судьба разметала обитателей этого дома, и сейчас здесь из потомков политкаторжан живут только Обрядчиковы. Когда на доме открывалась мемориальная доска и произошла эта встреча.
Стелла Васильевна Яковлева – дочь одного из политкаторжан. В 30—е годы она жила в этом доме.
– Наш папа, Василий Семенович Яковлев, – рассказывает Стелла Васильевна, – родился в Выксе в семье рабочего в 1899 году. В 1907 году его арестовали за принадлежность к партии эсеров и хранение взрывчатых веществ. Каторгу отбывал в нижегородской и владимирской тюрьмах, на поселении жил в Иркутске. Бежал, был пойман. Снова каторга – в Нижне – Илимске и Усть – Куте. Осенью 1913 года бежал на Дальний Восток. И опять попал в руки жандармов.
После октября 1917—го В. Яковлев уже большевик. Вернулся в Нижний Новгород, работал сначала в облсовпрофе, первым заместителем председателя, потом управляющим Мясотрестом, председателем МОПРа в Нижнем. В то время ему приходилось часто встречать делегации иностранных коммунистов – англичан, французов, немцев, испанцев. Жили мечтой о мировой революции…
В этот дом, построенный для политкаторжан часто приходили Жданов, Каганович. Жданов и выбрал место для дома.
Альбом со старыми семейными фотографиями. Уникальный снимок: Каганович на отдыхе в Крыму в окружении политкаторжан. Рубаха нараспашку, в белой фуражке, с усами. На другом снимке – загорелые дети, это в санатории политкаторжан.
– Тридцать четвертый год, – читаю надпись на фотографии. – Самый голодный год.
– Мы не ощущали голода, – говорит Стелла Васильевна. – Нам сделали безоблачную жизнь в этом доме.
Дом этот в то время называли «дворянское гнездо». Как во времена Шаляпина и Горького их квартиры были центром культурной жизни города, так; и этот дом в 30—е.
– У нас часто выступали в «красном уголке» артисты оперного театра Галич, Дементьева, – рассказывает Стелла Васильевна, – чуть не ежедневно – Собольщиков – Самарин и его дочь, бывали артисты Большого театра Обухова, Барсов, Катульская, Тарасова, Кторов, Прудкин, Козин, Лидия Русланова, Гусляр – Северский. Приходили лучшие адвокаты города Калачевский, Высоцкий, Цветов, Золотницкая, Дрейзен, врачи Брусин, Федоров. Прямо во дворе выступали артисты ансамбля Красной Армии имени Александрова, хора имени Пятницкого. В доме все вместе отмечали праздники, дни рождения детей, а 23 марта – день снятия кандалов.
Бесплатный фрагмент закончился.