© Михаил Гарцев, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Чья это боль растеклась облаками по небу?
Чей это стон в завывании ветра звучит?
Что ж ты молчишь, закричи же, ответа потребуй:
Чьи это слёзы затмили нам солнца лучи?
Чья это мука застыла скалою над бездной?
Чей это плач расплескался морями вокруг?
Кто-то ведь знает, кому-то ведь это известно:
Чей это лес после бури заломленных рук?
Чьи переломы судьбы – горных речек изгибы?
Чья катастрофа – падение снежных лавин?
О, неужели мы счастливо жить не могли бы?
Чья это кровь – где рябин полыхает рубин?
В. Бродский
Парафраза
Чьи это перла
застыли скалою над бездной?
Чьи это жерла
зрачками из страшного сна?
Чьи это серны
поют нам про слезы и бедность?
Чьи это нервы
натянуты, словно струна?
Чьи это штампы
как стон в завывании ветра?
Чьи это залпы
в падении снежных лавин,
где в свете рампы
мы видим нехилого метра?
Красною лампой
рябин полыхает рубин.
Чьи это сопли
текут по вратам Самиздата?
Чьи это вопли —
забором заломленных рук.
Виден не рохля
в кровавых сполохах заката.
Пусть все оглохли,
но скромный наш скрашен досуг.
Ведь это точно когда-то было…
Рисунок серый – в карандаше…
Утла подвода, худа кобыла —
в тумана кашице, густыше.
В телеге той я лежал, колышим,
в сенные вдавленный вороха,
осенним паром, в жавель закисшим,
забит по самые потроха.
Возница – дедушка однорукий
спокойно правил сквозь ветровал,
он был недвижимый и беззвукий —
клубы табачные выдувал.
Плыл скрип колес, тишину тревожа,
тягуче-медленно, как в клею,
и дым с туманом по конской коже
стекали в черную колею.
Так мы катили, не шибко ходко
(для нашей клячи – во весь опор)…
Я думал: «Дедушке надо б лодку,
а мне, любезному, – в рот обол».
И вспоминался недавний сон мой —
душа болела во сне, хоть в крик.
И шли ко мне эскулапов сонмы,
и говорили, что ей кирдык…
Заговорил, наконец, возница:
– Ты разумеешь, – сказал, – сынок
бывает у сырасць такую сница —
саднит клешня-то помилуй бог.
Ага отрезанная зараза
во сне-та ёсць она и болит.
Я мол до фельшера ён адразу —
атрит гутарит ци ангидрит.
Гадоу пятнацать руки не маю.
Не смог бы мабуць с двумя ужой…
Я понимаю, дед, понимаю.
Похоже, как у меня с душой…
Поговорили мы, замолчали.
За нами двигались в молоке
фантомы боли, мечты, печали
к тому кордону и к той реке…
В. О. Таблер
Пародия
Темно у дохтора на приеме,
вчерась, горбатясь за гумус тмящий,
перестарался, а нынче в дреме
сижу ледащий с лицом просящим.
А рядком дедка сидит безрукий
и все страдает от боли жгучей
в руке, c которой давно в разлуке,
с лицом темнее осенней тучи.
– Шо, хлопчик, скоро, нас дохтор примет?
– Хто яго знает, сих эскулапов?
Ужо онемели ужица с выей,
давненько не был в явонных лапах.
Как-то мне щупали грудь, паршивцы,
кололи и жгли, убивцы, трахею…
Искали душу в сердечных мышцах.
Видно, давно я расстался с нею.
Болела сильно, такой уж родился,
фантомы боли, сонмы печали…
Пошла уж какая, дедуля, седмица…
Пропала душа, куда-то отчалив.
Нас врач осмотрит – печать, как клякса,
в Собес с тобою сделаем ходку.
Мне б в рот – оболу, а лучше – баксы,
а ты, дедуля, проси молодку.
Пора инвалидов взять на поруки,
и поддержать нас, таких горемычных,
ты, дед – инвалид, поскольку безрукий,
и я инвалид – без души кирдычно.
Мне снилась детская обида
на N. Не подавая вида,
что пьян (хотя совсем алкаш —
о если б всё, что мы глаголем,
оправдывалось алкоголем!),
он мне твердил, что я – «не наш».
Смеркалось. Ерзали ворота.
На лавочке два идиота —
с бутылкой N, и я как бы
со стаканОм, в плену заката
трепались, щурясь чуть поддато
на город, вставший на дыбы.
«Наш, наш!» – хотел ему сказать я,
но верткий N, попав в объятья
жены, толкающей домой,
убрел московским пыльным летом
в свой сон, а я остался в этом,
и спал, и двадцать лет долой.
Я спал, как в апельсине долька,
в забвеньи пропуская столько
пустых листков календаря,
что даже ближним и домашним
казался лишним и ненашим,
о дальних и не говоря.
И правда, кто мне скажет, чей я?
Алеко посреди кочевья,
король бездомный, Лир нагой,
не наш, не внутренний, не внешний,
не наш, не праведный, не грешный,
не наш, не Байрон, не другой…
Во сне, тем временем, светило,
как разум, город отпустило,
последний луч оборвало,
Не наш! вскричал Евгений грозно,
и стало ветрено и звездно,
и понеслось, и все прошло.
Ashsa
Парафраза
Душевная травма
Во времена, кажись, застоя
сидел с бутылкой я пустою…
Ко мне подсел какой-то дед.
Рябой, немытый, бородатый,
со стаканОм, как бы поддатый.
Условно пусть зовется Z.
Я был отнюдь не алкоголик,
хоть мог бухать, порой, до колик
в печенках, почках и спине…
Увы, то, что в верхах глаголют
нельзя понять без алкоголя
давно известно всей стране.
Смеркалось. Ерзали ворота.
Базланить не было охоты,
я встал, уж было, и пошел…
Вдруг Z на что-то рассердился,
вскочил, на месте закружился,
мне в спину прорычав:
«Козел!»
«Я не козел», – хотел сказать я,
но в санитаров двух объятьях
он был погружен в грузовик.
Знать, Z, сбежав с какой-то дурки,
хоть был и пойман в переулке,
все ж в подсознанье мне проник.
«Козел!» – кричали дети в школе.
«Козел», – я слышал в чистом поле.
«Козел», – прошамкал аксакал.
«Ко-зе-л!» – мне жид пропел пархатый.
Приснилось даже – черт рогатый
за мною целый день скакал.
И, правда, кто мне скажет, кто я?
«Сон разума» – пророчил Гойя.
И я заснул на много лет.
Во сне мне снились вор в законе,
и как ругались зэки в зоне…
«Козлы!» – кричал я им в ответ.
Тряся козлиною бородкой,
однажды встретил я молодку.
Она мне стала дорога,
но врач по психам, круглолицый,
мне отсоветовал жениться:
«Смотри, блин, вырастут рога».
Вокруг шумела перестройка,
и разных дел творилось столько…
Но все мне как-то было влом…
Я просыпался от поллюций,
а не от залпов революций,
на всё глядя козел козлом.
И как врачи все не старались —
мне не помог психоанализ,
ни даже Фрейд, ни даже Юнг.
Знать, от врачей мои сокрыты
и комплексы, и архетипы.
Я всё послав, рванул на Юг.
Бродя в горах Бахчисарая,
ту встречу с Зетом вспоминая,
и с камушка на камень скок,
понять хочу я эту силу —
что так беспечно опустила
и обесценила мой рок.
Я был мужчина, в общем, в норме,
а стал я чем-то вроде зомби.
Ужо тебя, смешной старик!
«Козел!» – вскричал Евгений грозно —
вдруг стало ветрено и звездно —
и вырвал грешный свой язык.
Я встретил девушку в рассветной тишине
Она стояла, обратив лицо к Луне
Горел восток багряной полосой
Катились слезы утренней росой
Я заглянул в колодцы серых глаз
«О чем ты плачешь в этот ранний час?
Красавица, обидел кто тебя,
Иль обманул, другую полюбя?»
«Ах, человек, – последовал ответ, —
Среди людей давно мне места нет
Лишь пропоет петух в последний раз,
К воротам Ада отойду тотчас…»
Она была, конечно же, грешна.
Но так хрупка, так трепетно – нежна
И я сказал: «Ну что ж, тогда идем,
И будет Ад, но Ад – вдвоем!»
Федор Гайворонский
Парафраза
Был мальчик Федя Гайворонский
средь мальчиков других неброским.
Не лапал девочек в спортзале,
да те ему и не давали.
Такой прелестный херувимчик,
у всех учителей – любимчик.
Но вот – в тот день шпаной побитый —
он встретил девушку Лолиту.
– Иди сюда, мой юный витязь, —
она сказала накренившись.
– Иди сюда, прелестный Федя,
мы в дальние края поедем
бродить по закоулкам ада,
иди сюда, моя отрада.
Твоей я буду самой первой,
познаешь ты свой запах спермы, —
и притянув ФедОра к чреслам
она задергалась как в кресле
у гинеколога-убийцы,
а Федя, пойманною птицей,
загоготал, но Федин гогот
исторг из уст Лолиты хохот.
Однако стойко, неустанно
наш Федя шел к оргазму рьяно.
И, наконец, исторгнув семя,
почувствовал, как плачет время.
В прерывистых Лолиты всхлипах
он слышал стоны архетипов.
В истоме сладкой каждой клеткой
он слышал зов далеких предков.
Сквозь кожного покрова поры
разверзлись «крови, почвы» створы.
Вождя творящая монада
как грозный символ цареграда,
как микрокосм в лице КадмОна
Адама, ставшего у трона
богов великого народа
как эманация природы.
Когда постиг все это Федя,
он встал, торжественен и бледен.
В его крови скромны и скрытны
струились древние инстинкты,
и Федя, ими защищенный,
в смысл сокровенный посвященный
как рыцарь грозный, весь в броне
вступает в орден РНЕ.
Всё раньше светает. Которое утро
Меня поджидает суровый кондуктор.
Ему наплевать, что в душе у поэта —
Он меряет тело холодной монетой.
А он симпатичный мужчина! А я-то —
Всё шарю в карманах, гляжу виновато…
И сочное солнце – кислее лимона,
И всё это, точно, дурные гормоны.
Монета не найдена. Как тут не плакать!
На небе-то солнце, а ниже-то – слякоть!
А он улыбнулся и в солнечном свете
Ехидно вручил мне счастливый билетик.
Мария Тарасова (Поха)
Пародия
Все раньше светает, и каждое утро
сажусь я за свой посветлевший компьютер.
Ему наплевать, что я все ж поэтесса,
и мне не хватает известности, веса,
и мне не хватает любви и почтенья,
что тело мое замирает в волненье,
когда за окном пробегает мужчина,
и шарю в кармане я не беспричинно.
В сети – виртуписы: лабасы, грифоны…
И все это, точно, дурные гормоны.
Поэт и в реале никчемное что-то,
а встретишь в сети, так охватит зевота…
Зачем я впряглась в это дохлое дело?
Страдает без дела холеное тело.
ПОрХАю по сайтам, вдруг вижу – филолог.
Филолог для Похи – почти археолог.
На свете грязнее не знаю работы:
копаться в дерьме аж до липкого пота…
Пойду, замочу, чтобы знал свое место,
а ночью мне снилось – я стала невестой
бойца из спецназа, банкира, боксера…
Такое во сне вновь не встретится скоро…
Жених упорхнул от меня на рассвете,
как солнечный зайчик – счастливый билетик.
Опять дальневосточное кафе…
И женщина, а вовсе не путана,
Себя готовит к аутодафе В разгорячённой койке капитана.
Мне всё равно, кто будет в этот раз,
Кто выползет на берег из пучины —
Я выберу, не поднимая глаз,
Но чувствуя присутствие мужчины.
Приморский холод бьётся о стекло.
Тоскливо завывают пароходы…
Он думает, я подарю тепло. Но я давно не делаю погоды.
М. Тарасова (Поха)
Пародия
Восток: кафе, диван,
кальян, мускат, кишмиш…
Она и капитан.
Жара да гладь и тишь.
…
Мне все равно, кто будет в этот раз.
Надеюсь, не смущаю ваши души.
Пусть нет ни рук, ни ног, ни даже глаз…
Мне у мужчин всего важнее уши.
Он предлагает доллары и сердце —
они всегда к моим словам глухи —
Я не путана – не спешу раздеться.
Сперва пускай послушает стихи.
Жажда жизни жалит желчью
Жало жгуче жилы жжет,
Жнец желаний – жирный жемчуг
Жадных женщин желчью желт.
Жизнь жеманно жмурит жерло
Жертва жадно жаждет жить,
Жахнет жрец железным жезлом,
Жутко желтый жук жужжит.
Шалея, шторм шарахал шхуну,
Швыряя шустро шалый шквал,
Шугая шхуной шашни шума,
Штурвалом шкипер шуровал.
Шепча, шурша шарфом шафрановым,
Шквал шторма шкипер штурмовал,
Шикуя шармом шейных шрамов,
Шершавый шлифовал штурвал.
Марк Шкловер
Парафраза
желудь желтушный
желчью жантильно желтеет
шкловер маркуша
на побережье ржавеет
дружит с прокошкой
шкловера пышная жопа
желтою брошкой
в жерле железном сексшопа
жлобское прошлое
женщины жены милашки
жалкое крошево
рожа дрожит промокашкой
женские ножки
жерди и ножки поменьше
шкловера рожки
жезлами жалящих женщин
шкловер менжуясь
к швалям жеманно пошлепал
жизнь у буржуев
жадное жерло сексшопа
жопа шалавы
желеобразную грушей
жухнет шершавый
в жилистой туше маркуши
жизни ошметки
прошелестят шепеляво
слышится жуткий
шепот жестокой державы
прошлого шрамы
жгут ошалевшую жертву
брошен на шпалы
с шармом доложено шефу
выжил обшарпан
жизнь закружилась шаманкой
по шариату
шило шиита в шарманке
шизнутый шляхтич
жахнув шутейно ширнется
шпарит по шляху
на шебутном запорожце
шайзочка рашен
кажет маркуше промежность
солнышка краше
помнишь жуир нашу нежность
жрут и жируют
похорошела держава
душной жарою
душит сбежавшего жаба.
Бесплатный фрагмент закончился.