© Инал Плиев, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии…»
Иван Филиппов, поморский проповедник XVIII века
Воистину, достойна восхищения неизречимая мудрость Творца, создавшего всевозможные формы жизни во всей их красоте и многообразии! Нас завораживает и ласковый щебет птиц, и тихий шелест листвы, и трепетный полет ярких разноцветных бабочек, безмятежно порхающих в безбрежном океане воздуха. Мы восторгаемся бескрайними российскими равнинами и высокими Кавказскими горами, и рокотом прибоя, и плеском морской волны, игриво набегающей на берег, бесконечной глубиной голубого неба и ослепительно-белоснежными облаками на нем.
И робкий тихий ручей, и грозный бушующий водопад, и едва проклюнувшийся еще не обсохший цыпленок, покрытый золотистым пушком, и кричащий от яркого света и перемены среды обитания только что родившийся человеческий детеныш, и дождь, питающий то, чем питаются все остальные, и снег, белым ковром устилающий землю, и мягкие, теплые солнечные лучи, с нежностью ласкающие каждого из нас, – предназначены для всех, живущих на земле. На Земле.
Наши моря и горы, ущелья и равнины, пастбища и озера – все наши земли, вся Земля существовали задолго до того, как появился человек. И они надолго переживут саму память о нем.
Мы – никто. Лишь гости, странники. В соотношении с Бесконечностью наша жизнь не более заметна, чем для нас жизнь мошки-однодневки. Мошка-однодневка поступает разумнее человека, не убивая себе подобных из-за ложных идей, которые и существовать-то могут лишь в бредовых видениях.
Да… далеко еще до тех времен, когда человечество забудет войны, и все его помыслы будут направлены на сокрушение болезней и улучшение условий жизни. Далеки те времена, но мы должны к ним стремиться. Мы должны бороться против своего собственного эгоизма, прекратить убивать других или причинять им страдания.
«Война» – слово короткое. Но каковы глубина боли и отчаянья, которые она несет и сколь невосполнимы потери, которые она вызывает!
Дома, которые нас окружали, – разрушены, люди, которых мы любили, убиты… Ужасы часто приходят буднично, и порой, вопреки чешской пословице, кажется, что хуже не будет. Но с каждым днем становится все хуже и хуже. Все страшней и страшней. И страх усиливается с гибелью каждого близкого человека. Страх и за себя и за друзей, которые все еще живы.
Цикл антивоенных рассказов «Записки на манжетах окровавленной рубашки» не направлен против какого-либо народа, как не направлены против какого-либо народа произведения, рисующие картины второй мировой войны. Напротив, они проникнуты глубокой любовью ко всем народам, любовью к самому главному, невидимому герою цикла, – любовью к миру. А в роли обвиняемого здесь – только идеология превосходства одной нации над другими.
Мира тебе, читатель!
Автор.
Придет время, когда трагедия, потрясшая нас, скомкавшая судьбы, поглотившая жизни, станет далекой историей. Кое-что даже попадет в школьные учебники. А кое-что сотрется из памяти. Но мы никогда не забудет событий, очевидцами и участниками которых нам довелось быть. Мы никогда не забудем наших друзей, в чью гибель долго не могли заставить себя поверить.
Мы расскажем о них своим детям.
И детям детей расскажем.
Чтобы помнили.
Пусть помнят.
Забыть – значит испытать вновь.
Наступила ночь. Одна из тех бессонных тревожных ночей, когда люди еще вздрагивали и настораживались, заслышав далекий треск автоматных очередей. Это уже потом, через несколько месяцев, люди перестанут обращать внимание не только на сухую перебранку автоматов, но и на уханье, свист и разрывы гранат, мин, ракет, снарядов и прочей подобно гадости, предназначенье которой – убивать, убивать, убивать…
Свежевыпавший ослепительно белый снег добросовестно отражал бледный серебристый свет, излучаемый огромной толстушкой-луной, которая с искренним изумлением смотрела на людей и не могла понять, почему они убивают друг друга.
Словно перемигиваясь, холодно мерцали далекие звезды, и создавалось впечатление, что они хотят сказать: «Нас – мириады, нам нет числа, но места здесь хватит всем». Они любили людей. Людям было не до любви.
Бесик Угашвили, корреспондент одной из ведущих советских газет, прибывший в горячую точку для освещения конфликта, не видел этих звезд. Он не мог их видеть. Он даже не собирался на них смотреть. У него было дело поважнее.
В репортерский блокнот друг за дружкой ложились торопливые строки: «Я стою, освещенный ярким светом электрической лампочки, и, может быть, именно в эту минуту в меня целится один из тех бесчеловечных осетинских экстремистов, которые уже привыкли проливать невинную грузинскую кровь…» Он любил опасность. Но не настоящую, а так, – чтобы потом можно было вспомнить и побахвалиться.
– Бесо! – позвал его водитель бронетранспортера, обещавший показать контролируемую грузинской милицией часть мятежного города.
Бесик торопливо сунул блокнот во внутренний карман, застегнул «молнию» куртки и забрался в пузо грозной машины. Он удобно устроился на место стрелка и довольно крякнул. Раздалось злобное урчание мотора и пятнистое чудовище двинулось.
Спецкор осмотрелся. Изнутри в БТРе было не так уж тесно, как он думал вначале. Ему даже немножко понравилось.
Бесик примостился у амбразуры так, чтобы наблюдать за происходящим на улице. Немного освоившись, он заметил еще и пулемет, дулом торчащий наружу. Мимоходом подумал о том, что при желании можно будет надавить на гашетку.
«Нажми на кнопку —
Получишь результат…»
– промурлыкал он, но прервал песню, так как третью строку не смог вспомнить.
БТР долго блуждал по безлюдным темным улицам, где грузинские милиционеры, копошившиеся вокруг небольших костерков, время от времени посылали в сторону осетинских кварталов пьяные проклятия и автоматные очереди…
– Хочешь маленький сюрприз? – прервал водитель затянувшееся молчание.
Журналист вопросительно посмотрел на него и пожал плечами.
– Заворачиваю в осетинский сектор, – объявил водитель. Его спутник попытался было о чем-то спросить, но ответ прозвучал раньше:
– Даже не думай об этом. Если мы не будем стрелять, они примут нас за русских. А в них они не стреляют.
– Все заводы, кроме химического, находятся в их руках, – продолжал водитель. – Вот, слева – механический.
Бесик кивнул. Прожектор выхватил из мрака фигуры двоих юношей. Они были в гражданском, но один из них, с русыми волосами, показался спецкору русским, и он решил, что это солдаты ВВ МВД СССР. Тем более что на снегу он заметил и оружие.
«Интервью через амбразуру БТРа» – здорово звучит», – прикинул газетчик, представив заголовок своей статьи, и попросил водителя остановиться.
– Осетинские бандиты нарушают конституционные нормы, элементарные права человека, общечеловеческие ценности; как вы на это смотрите?
– Что?
«Нет, так не пойдет», – журналист пожалел о том, что начал разговор официальным, холодным тоном:
– Ребята, я из центральной газеты. У вас закурить не найдется?
– Нет. Мы не курим, – ответил тот, что повыше, который был вначале принят за русского солдата. Выраженный осетинский акцент явно его выдавал. Да и по ломающемуся мальчишескому голосу было понятно, что хлопцу нет еще восемнадцати, следовательно, он не является солдатом внутренних войск.
Бесик слегка растерялся:
– Вы что, – осетины?
– Да, – ответил другой, помладше.
Только теперь корреспондент увидел, что предметы, принятые им вначале за автоматы, на самом деле являются самодельными хоккейными клюшками.
Кровь хлынула в голову. Слепая ярость помутила рассудок. «Эти пацаны… голыми руками… У них ничего нет, а у нас есть все! Все! И мы не можем… не можем!!!» сердце бешено заколотилось в груди. Разум охватила неуемная всепоглощающая ненависть. Из глаз сыпались искры. Он был готов испепелить этот ненавистный город, весь мир, всю вселенную!
«Нажми на кнопку, —
Получишь результат»,
– пронеслось в его воспаленном мозгу. Он так и сделал. Пальцами нащупал гашетку пулемета и стрелял, стрелял…
Но первые огненные строки не легли в цель. Ребята бросились в сторону механического завода. Чудовище заревело и с грохотом рванулось вслед за ними, остановившись лишь, когда его бронированное рыло разнесло металлические ворота.
Бесик почти инстинктивно выхватил невесть откуда взявшийся автомат, рванул боковой люк и бросился вслед за ребятами. Забежал во двор. Следы на тонком снегу вели по лестнице на второй этаж. Спецкор настиг беглецов около запертой двери. У него была секунда, чтобы увидеть их глаза. В них не было ни страха, ни мольбы. «Как?! Как!! Эти пацаны, эти экстремисты!». Из горла автомата вырвались, рвались и рвались огненные всполохи. Он так и ходил в руках журналиста. Мальчишки лежали, убитые, в луже крови, неестественно раскинув руки. Бесика трясло. Он разрядил в них два рожка… Но этого ему было мало и он снова и снова нажимал курок до синевы, до онемения пальца, моля бога лишь о том, чтобы из дула вылетела еще хотя бы одна пуля…
Очнулся он только, когда тяжело взбежавший по ступенькам водитель потряс его за плечи и, стараясь глядеть в сторону, взял оружие из его рук.
Бесик посмотрел на звезды и потрогал пальцем бровь.
Несколько часов спустя, возвращаясь в Тбилиси, Угашвили включил транзисторный радиоприемник в редакционном автомобиле:
«И когда кто-нибудь
вспоминал о войне,
Он топил свою совесть
В тяжелом вине,
Перед ним, как живой,
Тот парнишка стоял…»
Выключил. Заслал кассету в кассетник:
«Нажми на кнопку, —
Получишь результат.
И твоя мечта осуществится»
На следующий день центральные советские газеты, касаясь событий в Южной Осетии, походя, упомянули о гибели «двоих осетинских экстремистов». Газеты умолчали о том, что одному из них было семнадцать, а другому – шестнадцать. Это были просто дети. Автором сообщения был собственный корреспондент одной из центральных газет Бесик Угашвили.
«Нажми на кнопку, —
Получишь результат,
И твоя мечта осуществится.
Нажми на кнопку,
Ну что же ты не рад?..»
1992.
Уже после войны я видел на заводской лестнице следы этих пуль.
Бесплатный фрагмент закончился.