© Игорь Англер, 2020
ISBN 978-5-4498-9323-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Дочитал до середины. Понял, что надо прерваться – спазм диафрагмы, болят бока. Через два часа, отдышавшись продолжил. Вторая половина текста проходила в коликах. Неожиданный конец, печально предотвратил начинающуюся лёгкую истерику неудержимого смеха. Игорь, Вы потеснили на моём пьедестале с единственным местом – первым, Ильфа и Петрова. С уважением, Владимир». (Отзыв читателя Владимира Журавкова на Проза.ру 20 марта 2019 года)
Повесть была полностью опубликована в журнале «Невский альманах» (№1, 2020).
«… Особенно характерен в этом смысле рассказ (или, скорее, маленькая повесть) «Кавитатор профессора Брехмана». Здесь есть и профессора технического института, защищающие докторские диссертации не ради научных изысканий, а ради «трёх приятно шуршащих червонцев» в дополнение к зарплате. И соответствующие темы этих самых диссертаций, которые в сегодняшних реалиях выглядят как анекдот сами по себе: «Марксистско-ленинские принципы диалектического и исторического материализма как фундаментальные основы теории кавитации жидкостей и газов». И значение личных связей в условиях дефицита. И первые, такие желанные заграничные командировки, в которых особо предприимчивые ухитряются ещё и приторговывать русскими «сувенирами»… Игорь Англер с одинаковой иронией относится и к самим характерным чертам эпохи, и к своим героям, которые в этих реалиях крутятся как могут.
Вот, к примеру, небольшая зарисовка из первой загранпоездки сотрудников СП «Нева»: «Во время плавания в Стокгольм с короткой стоянкой в Хельсинки ничего особенного не случилось, кроме неприятного сюрприза: водку в ресторане продавали за валюту, а свою приносить запрещалось. Поэтому „невцы“ перед ужином собирались в каюте у товарища Андреева, распивали бутылку водки под колбасу или шпроты и шли на ужин. Так „невцы“, не зная самого термина, изобрели аперитив».
В героях Англера есть что-то бендеровское. Предприимчивые, изобретательные, не лишённые авантюризма, они из тех, кто никогда не унывает и не видит смысла жаловаться на «трудные времена». У них всегда есть козырь в рукаве и идея (разной степени безумности), как выйти даже из самой непростой ситуации. Эдакие великие комбинаторы из НИИ (юридической фирмы, СП, охранного предприятия – нужное подчеркнуть). Наблюдая за их похождениями, заражаешься авторским оптимизмом: и правда, где наша не пропадала! Собственно, этот посыл кроется и в названии сборника.
Не давая развёрнутых портретов своих персонажей, Англер тем не менее наделяет каждого особой, характерной чертой, благодаря чему герои рассказов оживают. Особенно хорошо удаются ему речевые характеристики: профессор с еврейской фамилией слегка картавит, переволновавшийся аспирант спотыкается на каждом слове, а зарубежные коллеги, часто бывающие по работе в России, забавно коверкают русский язык… Очень живописно изображена и манера смешивать несколько языков при общении с иностранцами в экстренных ситуациях: «Бизнес Италия! Срочно нужно ехать! Хэлп поехать туда!» (Из статьи Милы Яковлевой "Великий комбинатор из НИИ", опубликованной в "Литературной газете" № 51 от 18 декабря 2019 года).
Профессор Ленинградского института инженеров водного транспорта (ЛИИВТ) Семён Наумович Брехман слыл в институтской среде умным человеком, которого трудно – да что там скромничать, бесполезно! – переспорить, особенно в том, что касалось теории кавитации. В чём в чём, а в вопросах завихрения, в том числе и мозгов человеческих, Брехман был докой. В общем, был Семён Наумович, как и многие другие ему подобные с умными подвижными глазами навыкате, настоящим учёным. К высокому званию советского учёного и ведущего эксперта по кавитации, то бишь завихрению, не хватало только докторской диссертации. Три приятно шуршащие червонца ни к какой зарплате никогда бы не помешали! Поэтому диссертации и не хватало… многим, кстати, не хватало.
– И не думай, Брехман, писать докторскую по теории кавитации! – предупреждал того заведующий кафедры «Научных теорий текучих и пахучих жидкостей» профессор Ефим Натанович Кильман. – Хватит с нас твоей кандидатской. Учёный совет ещё не отошёл от той твоей защиты!
– Шолом вам, Ефим Натанович, диалектически-матег'иалистический! – отвечал тому Семён Наумович. – Чтоб я никогда не увидел Стену Плача и замуг'ованный в неё истог'ический матег'иализм!
Последнюю фразу Брехман произносил мысленно, понимая, что ветер перестройки в стране, конечно, уже задул, но в какие конкретно места он мог вдуть вольнодумцу, в тайне ещё мечтавшему взобраться на Синайскую гору, было пока не понятно. Историческая память великомученического народа-странника без нефтяных ресурсов подсказывала, что гласность не есть свобода слова, хотя вольные мысли в глубинах подсознания уже допускались.
Кроме того, заведующий был прав и по существу: его вечный заместитель и парторг института Григорий Иванович Долбоколов успел, шлемазо такой, защитить докторскую по теме «Марксистско-ленинские принципы диалектического и исторического материализма как фундаментальные основы теории кавитации жидкостей и газов» и включил, дважды шлемазо, в библиографический список работы Менделеева по спиртам.
Застолбив за собой научное первенство в идеологии кавитационных явлений природы и начав изучать их влияние на стратегическую в СССР жидкость, Долбоколов, несмотря на свою ничего не говорящую в научных кругах фамилию, отбросил своих конкурентов в самый задний арьергард, если не сказать задницу, советской науки о кавитации. И ещё, комиссар красный, позволял себе ехидные вопросики о роли коммунистической партии в развитии теории кавитации жидкостей и левоуклонистских и правонаклонческих ошибках Менделеева, имея в виду, конечно, фундаментальный спор о преимуществах сорокапятиградусной «Сибирской» перед сорокаградусной «Столичной».
«Иначе не видать тебе, узник пятой графы, никакого кандидатского стажа, мученической гордости за уплату парт- и прочих членских взносов в нетерпеливом ожидании материально-моральной компенсации в виде командировки в Болгарию,» – хитро прищуривался Долбоколов.
«На что ты, политрук недобитый, намекаешь? На Сибирь? Или на переезд в Москву?» – думал всякий раз Брехман, любитель армянского коньяка, понимая, что научная, такая многообещающая стезя по спиртосодержащим жидкостям в ЛИИВТе, к сожалению, полностью перекрыта этим Долбо… коловым, и коньяк по отдельной графе вряд ли проскочит в тему диссертации.
Но Брехман не был бы Брехманом, если бы не уловил в словах Кильмана «не лезь туда!» истинный потаённый смысл. Лезть нужно обязательно, но, как и куда? Вот в чём настоящий еврейский вопрос! В общем, мечта о гиперболоиде инженера Гарина ни на минуту не покидала беспокойную голову профессора Брехмана.
«Инженер смог, – завидовал Семён Наумович везунчику Гарину. – А я кто, не профессор что ли?»
И Брехман смог.
«Научно-практические аспекты применения явления кавитации в народном водном хозяйстве СССР и в других отраслях промышленности, как яркое доказательство жизнеспособности ленинских идей в советской экономической модели в условиях развитого социализма, несмотря на беспомощные потуги капиталистического мира и враждебную западную пропаганду», – так называлась его работа на соискание докторской степени.
Брехман отлично помнил, с каким огромным сожалением он поставил год назад «точку» в названии диссертации, но титульная страница имела свои пределы. Даже отцы марксизма-ленинизма понимали это. Слава КПСС, что было ещё оглавление, а потом вступление о роли партии в кавитации, а ещё… А ещё Брехман хорошо понимал, что любая кавитация, то есть завихрение, начинается с мозгов, и именно ими и надо заниматься в первую очередь. То есть мозги и нужно было завихрять, иначе можно самому сколько угодно овихревать, но доктором наук так и не стать. А Брехман им стал, так как умело закрутил и затем припудрил мозги всему институту, своему научному руководителю, оппоненту и рецензенту, не говоря уже про учёный совет и диссертационную коллегию Министерства водного транспорта СССР.
Эффект от кавитации мозгов, усиленный мощнейшим банкетом в лучших советских традициях в ресторане «Метрополь», превзошёл самые смелые ожидания Семёна Наумовича. В придачу к долгожданной степени доктора технических наук и не менее желанным трём червонцам, Брехман неожиданно получил отдельную лабораторию по изучению и практическому внедрению в народное водное хозяйство СССР этих самых ленинских принципов кавитации. Оставалось придумать красивое, обязательно мудрёное название, такое кавитатистое, но не очень длинное, чтобы поместилось на латунную табличку. А лучше использовать непонятную аббревиатуру согласно заветам советского бюрократизма, чтобы тогда точно никто не смог разобраться.
«Например, НЛНХиПК – научная лаборатория народно-хозяйственной и прикладной кавитации. А вот с должностью нужно быть скромнее, – умно и дальновидно сдерживал своё выпирающее тщеславие Семён Наумович. – Никакого заведующего лаборатории, чтобы, не дай бог, завкафедрой Кильман не заподозрил желания его подсидеть. Ни-ни! Ни начальник, ни управляющий, ни…»
– А как вы, Ефим Натанович и Гг'игог'ий Иванович, мне посоветуете? Куг'атог» подойдёт? – преданно смотрел в глаза своим начальникам Семён Наумович.
Пьяный в стельку, как и весь учёный совет, Кильман бессильно кивнул головой, понимая, что теперь Брехмана нужно оставить в покое с его лабораторией и лучше намазать потолще форшмак, закодированный, как селёдка под шубой по-одесски, и запивать бутерброд халявной водкой.
– Ну ты, Брехман, титаник! Я б сказал даже ледо… ледо… ледоё… ледокол, то есть, – заикался, заикался, но успел поправиться парторг Долбоколов. – Я тебя уважаю, Сеня! Пиши заявление в партию. Сейчас же! Нех… хрен стоять в стороне от партийной кассы, когда такие дела завихряются. Давай выпьем за мировую кавитацию! И название у тебя, Сеня, правильное: кавитатор вихревой энергии, прямо как вихри враждебные… (окончательно запутался выпивший парторг).
…Эйфория и похмелье банкета быстро прошли. Уже и заведующий кафедры, и директор института несколько раз заглядывали к Брехману в лабораторию и интересовались, как идут дела, и не нужно ли чем помочь. Долбоколов, правда, с заявлением в партию не торопил. И это тоже настораживало неглупого Брехмана. Конечно, интеллигентные предложения о помощи нельзя было назвать признаками грядущей грозы, но и ждать, когда тучи соберутся над лысой, к тому же еврейской башкой не стоило. Сколько ещё можно демонстрировать опытный образец кавитатора размером с поллитровку? В кавитатор, по иронии судьбы, помещалось ровно пол-литра… жидкости.
На каверзный вопрос парторга «Почему?» всегда находчивый Брехман внятно ответить не мог, подходящей цитаты из классиков марксизма-ленинизма не находилось, а Менделеев был уже занят самим Долбоколовым. Поэтому Семён Наумович краснел, понимая, что придуманная им самим и до сих пор неразгаданная загадка числа «пи» скоро не спасёт. В формулу патента её удалось запихнуть под видом «ноу-хау». Но это было ненадёжно, так как на любой патент сразу найдётся ещё сотня таких же умных соискателей, дай только срок. А вот времени, как чувствовал Брехман своей не менее умной и от того чувствительной к катаклизмам задницей-предсказательницей, у него почти не осталось.
«Зависимость шага, угла наклона и скг'учиваемости кавитационной спиг'али-улитки, а также её г'адиуса от числа „пи“ уже научно очевидна, но статистически пока не устойчива в своих научно доказанных пг'оявлениях. Очевидно, это как-то связано с бесконечно неопг'еделённой конечностью самого числа „пи“,» – картавя, говорил Брехман своим коллегам, явно имевшим виды на его лабораторию, и испытующе смотрел им в глаза, мол, сколько ещё эта гипотеза протянет.
В институте это за глаза называли «Брехман запипикал тему».
«Число „пи“, число „пи“! А не пи… ликаешь ли ты, канифоль вонючая, на скрипке?» – явно читалось в глазах Долбоколова, на чьём столе Семён Наумович к своему ужасу недавно обнаружил таблицы Брадиса и логарифмическую линейку. Тому оставалось привезти из загранкомандировки двадцатиразрядный калькулятор, чтобы вплотную подойти к решению конечности числа «пи». И тогда, Брехман аж вспотел при этой мысли, всё – пи… три четырнадцать, то есть, приплыли! И можно получать полноценный пи… стон по беспартийной линии за увод партии и научной мысли от стратегической линии.
Семён Наумович даже не предполагал, сколько слов в русском языке, оказывается, содержат код «пи». Помимо «пистона», число 3,14 присутствовало в «пианино», «пиво», «пиджак», «пижон», «пинок», «впиндюрить», «пидарас» и «пидставу». Самиздатовский словарь русского мата отводил не менее двадцати страниц мелким шрифтом для гнездовой ячейки «Пи». Символ тамплиеров, роза, неожиданно получила массу интерпретаций на русском языке! Вот тебе и магия! Брехман обнаружил даже русский вариант своей, как он наивно полагал, композиторской фамилии.
«Пи… звезда… болов, – холодея, прочитал в словаре Брехман. – А ведь Долбоколов, шлемазо, именно так и назовёт меня, если…»
– Если вы мне не дадите аспиг'анта, то я один не могу отвечать за успешное окончание моего научного экспег'имента и испытаний пег'вой модели кавитатог'а, не говог'я уже о сг'оках полномасштабного внедг'ения кавитатог'ов в наг'одное хозяйство и пег'еходе к их пг'омышленному пг'оизводству! – на следующее утро Брехман заявил Кильману.
– Семён Наумович, – в сообразительных глазах завкафедры замелькали беспокойные искорки нежелательного соучастия. – Не дурак! Мы все вместе сейчас пойдём к директору института. Хотите и парторга прихватим, а?
Ни директор, ни парторг, естественно, не хотели становиться соучастниками срыва программы кавитации в национальном масштабе. Уже через час в лаборатории НЛНХиПК перед Брехманом стояли три студента выпускного курса. Лёня Шульман с факультета водных путей сообщений и задвижно-раздвижных гидроузловых сооружений, по понятным причинам, у Семёна Наумовича энтузиазма не вызвал – слишком много пятёрок в зачётке. И, вообще, подозрительно подготовленным оказался этот Шульман. Сразу полез копаться в числе «пи» и приплёл ещё Да Винчи. Нет, с таким аспирантом рискованно – можно легко вылететь из лаборатории, минуя должности лаборанта, уборщицы и кладовщика.
Вторым кандидатом был Ашот Ошиганян. Всё бы ничего, и даже его репутация по женской линии, пожалуй, не испортила б аспирантской анкеты. Подумаешь, родом из Пицунды. Ну и что, что всех девчонок в институте, начиная с первокурсниц и кончая замужними аспирантками, перекатал на дядюшкиной «Комете» в Гаграх! Но ставка лаборанта-стажёра дополнительно к стипендии выглядела жалкой подачкой по сравнению с безграничными коммерческими перспективами, которые открывал каждый год черноморский курортный сезон. Против армянской семейной династии каботажников и капитанов прогулочного и развлекательного флота не попрёшь.
Оставался последний, третий студент. Он не был, конечно, самым последним студентом в институте водного транспорта, при желании можно было ещё поискать кого-нибудь достойнее, но одна-две «тройки» в семестре и регулярные пересдачи сессий говорили Брехману, что с этим студентом можно попытаться вывести кавитатор на новые просторы и высоты.
– А какой у вас, Сидог'ов, факультет? – на всякий случай поинтересовался Семён Наумович.
– Факультет мелиорации и механизации, специальность – дренажные системы болот лесотундровой полосы, – бодро отчеканил Сидоров. – Я ещё курсовую работу писал на втором курсе о разведении карпов и карасей в дренажных канавах как инструменте внедрения хозрасчета и обеспечения самоокупаемости советского мелиоративного комплекса. Пригодится?
На Брехмана смотрело простецкое русское лицо с серыми, не знающими что такое близорукость глазами, конопатым носом-картошкой, по которому никогда не сползали очки. Неподдающиеся расчёске русые вихры убедительно торчали во все стороны.
«Человек без очков – это ж как без… А может это то, что надо? – подумал Семён Наумович и с облегчением сказал Сидорову, что он подходит.
– Но г'аботать, молодой человек, пг'идётся много! Нагонять матег'иал и изучать кавитацию… Знакомы с этим явлением? А как число «пи» пг'инимается в г'асчете шага и угла скг'учивания кавитационной улитки? Сколько знаков после «тг'и-четыг'надцать» нужно взять? Не боитесь? Спг'авитесь? Да, кстати, как вас величать по имени-отчеству?
– Федор… Иванович.
– Вот, значит, какой вы настоящий Сидог'ов… Федог»… Иванович, – с ироничной улыбкой рассматривал своего вновь испечённого аспиранта. – Н-да, ну что ж попг'обуем.
Теперь на Брехмана смотрело другое, волевое лицо, уже наморщившее лоб для решения предстоящей фундаментальной задачи. Все стимулы для достижения успеха были на месте: аспирантская стипендия, ставка лаборанта, комната в общежитии и ещё, как минимум, три года настоящей цивильной жизни в Ленинграде. Прощай, посёлок городского типа Кебан-ёль в Коми АССР, её лесотундра с болотами и их дренажно-канавная мелиорация с замёрзшими по зиме карпами и карасями! Да здравствует непонятная, неизвестная, заумная, наверняка, еврейская, но уже такая любимая вихревая кавитация!
Сидоров, действительно, оказался Сидоровым. Он пересдал историю КПСС с «двойки» на «четвёрку», неожиданно уверенно получил крепкий «трояк» по высшей математике и математическому анализу, по механизации дренажно-мелиоративных работ ожидаемо и заслуженно получил «отлично». Философия и иностранный язык виделись Брехману очевидным препятствием в прохождении Сидоровым «кандидатского минимума», но аспирант и здесь сумел удивить своего профессора.
Из далёкого леспромхоза, в котором директором трудился старший брат Сидорова, в адрес институтского садоводческого товарищества «Советский водник» прибыло несколько вагонов с пиломатериалами, а первыми из рук Фёдора Ивановича накладные на дачный дефицит получили в ректорате, конечно, кафедры философии и иностранных языков. Остальные кафедры тащили самодельные лотерейные билеты и рвали на себе волосы, потеряв такого аспиранта. Теперь Сидорову хоть диамат, хоть истмат, а хоть и мат-перемат, не говоря уже про английский или немецкий, да хоть китайский – не то что «кандидатский минимум», у него был в кармане «кандидатский максимум». А ведь у Сидорова ещё оставался не задействованным по-крупному (продуктовые посылки с копчёными язями для студенческого преферанса под пиво не в счёт) дядя – начальник рыболовецкой артели в Сторожевске на реке Вычегда, где, оказывается, до сих пор не перевелась стерлядь. Брехман, зажмурившись и выставив наружу свой горбатый нос-клюв, представлял, какой банкет сможет закатить Сидоров с такими родственниками из Коми АССР по случаю своей защиты.
А то, что она состоится сомневаться не приходилось. Иногда в порыве честности Брехман признавался самому себе, что с учеником ему повезло.
«Это, точно, Моисей меня навёл сразу взять Федю!» – благодарил божественного поводыря Семён Наумович.
«А ведь потом, через пару дней, Долбоколов прислал с рекомендацией этого… как его… а… Беляускаса, типа отслужил срочную в Советской армии, достоин пополнить ряды советской науки,» – вспоминал с содроганием Брехман.
Перед его глазами, как будто встреча была только вчера, всплыл унылый образ печального литовского хуторянина Арвидаса Беляускаса с погасшим взглядом упахавшейся за сохой клячи и опущенными в пессимистической безнадёге впалыми бледными щеками и кислой рожей сыровара с лопатой. Обиженно выпяченная вперёд нижняя губа говорила о том, что обычно весёлая на втором году служба в стройбате до самого дембеля не хотела отворачивать от него свою жопу. Кличка «Уксус» прилепилась к Беляускасу навечно.
«Ты помнишь, мойшэ, как выглядела ског'бь евг'ейской нации, когда он, как поц, спустился с гог'ы Синайской и объявил, что г'азбил Скг'ижали и не запомнил всех заповедей по пог'ядку! А мы тепег'ь мучаемся с гг'ехами, то ли своими, то ли чужими! – жаловался как-то на Долбоколова Брехман Кильману. – А этот ещё „Уксуса“ на кафедг'у подослал – мне что, своего в жизни не хватает что ли?»
Так что с Сидоровым всей лаборатории НЛНХиПК, а не только куратору-профессору, повезло. Сидоров был двужильным: он не только перелопатил всю институтскую библиотеку по кавитации, но и подписался на какие-то журналы по авиации, где тоже использовались полезные эффекты данного феномена, и не отказывался подменить Брехмана на семинарах. Но это было не самое главное.
– Ну что, пишешь диссег'тацию? Когда напишешь пег'вые две главы, обязательно покажи мне, – уходя с работы, Семён Наумович постоянно напоминал аспиранту о приближающемся часе «икс». – И не забудь о пг'актическом аспекте нашего экспег'имента. Кавитатог» должен быть пг'омышленного масштаба!
– Да-да, конечно, – соглашался Сидоров, косясь на жалкий пол-литровый прототип, который пылился на полке наставника.
А проводив профессора и всех остальных домой, Федя запирался в лаборатории на всю ночь.
И однажды этот час «икс» настал. Нет, до защиты кандидатской было далеко, но зачем-то Сидоров, заглянув на кафедру, заговорщицки позвал и Брехмана, и Кильмана, и даже подвернувшегося бесцельно, но целенаправленно слонявшегося по коридору Долбоколова.
– Вот, смотрите, сделал! Теперь можно писать диссертацию! – торжественно произнёс Федя.
– Ни хрена себе струя! – не смог удержаться от комплиментов Долбоколов.
Представители же интеллигентской части профессуры привычно прищурились и молчали. На специально сваренных из рельс подставках-козлах лежал, сверкая нержавейкой, кавитатор. Он был размером с ракетную боеголовку – не меньше метра в длину. Про вес кавитатора можно было не спрашивать. И так было ясно – если не прибьёт, то придавит наверняка, не хуже асфальтоукладчика. А уж с завихрением точно должно быть всё в порядке – в «улитку», похоже, могла поместиться человеческая башка целиком.
Бесплатный фрагмент закончился.