Называю его этим именем, ибо под таким именем его знали в 1850-х годах на улицах и в домах чилийских городов Талькауано, Сантьяго и Вальпараисо, и по справедливости ему надлежит называться так снова, возвращаясь в эти края – пусть всего лишь в виде призрака и субботнего развлечения23. Метрическая запись в Уоппинге представляет его как Артура Ортона, сообщая дату рождения – 7 июня 1834 года. Мы знаем, что он был сыном мясника, что изведал в детстве отупляющую скудость бедных кварталов Лондона, а затем почувствовал зов моря. В последнем факте нет ничего необычного. Run away to sea, сбежать на море, – традиционный английский способ разрыва с родительской властью, этакое посвящение в герои. Его одобряет географическая наука и даже Писание. (Псалом 106: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела Господа и чудеса Его в пучине».) Ортон удрал из своего убогого краснокирпичного, закопченного предместья, отплыл в море, с неизбежным разочарованием созерцал Южный Крест и сбежал с корабля в гавани Вальпараисо. Был он тихим, безобидным дурачком. По логике вещей он мог (и должен был) умереть с голоду, однако его глуповатая веселость, не сходящая с лица улыбка и беспредельная кротость снискали ему симпатии некоего семейства Кастро, чью фамилию он и принял. Иных следов этого южноамериканского эпизода не осталось, но, видимо, благодарность Тома не иссякла, ибо в 1861 году он появляется в Австралии все под той же фамилией: Том Кастро. В Сиднее он познакомился с Боглем, слугою-негром. Богль, отнюдь не будучи красавцем, отличался той степенной, величавой осанкой и монументальностью прочно построенного здания, какая бывает свойственна негру солидных лет, солидной комплекции и таких же манер. Однако второй его натурой было то, в чем учебники этнографии его расе отказывают: способность к гениальным озарениям. Далее мы увидим подтверждение этому. Богль был человек воздержанный и благовоспитанный, древние африканские инстинкты были крепко обузданы истовым и даже неистовым кальвинизмом. Если не считать явлений ему Господа (о чем речь пойдет ниже), он был абсолютно нормален, без каких-либо отклонений, кроме тайного, неизбывного страха, который его останавливал на перекрестках, – ему чудилось, что то ли с востока или с запада, с юга или с севера на него наедет мчащийся экипаж и его погубит.
Ортон увидел его как-то под вечер на оживленном перекрестке Сиднея, – страшась воображаемой гибели, Богль никак не мог решиться сделать хоть шаг. Понаблюдав за ним довольно долго, Ортон подал ему руку, и они оба с некоторым удивлением пересекли вполне безопасную улицу. С этой минуты давно угасшего вечера между ними установились отношения опеки: опеки внешне нерешительного, величавого негра над толстым вралем из Уоппинга. В сентябре 1865 года оба они прочитали в местной газете полное отчаяния обращение.
В конце апреля 1854 года (когда Ортон был предметом бурного чилийского гостеприимства, столь же широкого, как их патио) в водах Атлантики потерпел крушение пароход «Мермейд», направлявшийся из Рио-де-Жанейро в Ливерпуль. В числе погибших значился Роджер Чарлз Тичборн, англичанин, военный, выросший во Франции, старший сын в одном из знатнейших католических семейств Англии. Трудно поверить, что гибель этого офранцуженного юноши, который говорил по-английски с самым изысканным парижским акцентом и вызывал у людей ту особую неприязнь, которую возбуждают только французское остроумие, любезность и педантичность, стала поворотным событием в судьбе Ортона, никогда с покойником не встречавшегося. Леди Тичборн, потрясенная мать Роджера, отказалась поверить в его смерть и стала рассылать отчаянные обращения в самые читаемые газеты. Одно из этих обращений оказалось в мягких траурно-черных руках Богля, у которого возник гениальный замысел.
Тичборн был стройный молодой аристократ с утонченными манерами, смуглым цветом лица, черными прямыми волосами, живым взглядом и четкой, даже до чрезмерности, речью; Ортон был неотесанный мужлан с большим брюхом, вьющимися каштановыми волосами, сонным взглядом и невнятной, сбивчивой речью. Богль решил, что Ортону надо сесть на первый же отплывающий в Европу пароход и оправдать надежду леди Тичборн, объявив, что он ее сын. В плане этом была какая-то безумная изобретательность. Попробую подыскать подходящий пример. Вот если бы в 1914 году некий аферист вздумал выдать себя за германского императора24, он постарался бы выставить напоказ торчащие усы, парализованную руку, властную складку бровей, серый плащ, грудь в орденах и высокий шлем. Богль был хитрее: он бы изобразил кайзера безусым, без каких-либо военных атрибутов и орденских орлов и с безупречно здоровой левой рукой. Мы не будем развивать это сравнение – и так ясно, что негр представил Тичборна ожиревшего, с глупой приветливой улыбкой, каштановыми волосами и неисправимым незнанием французского. Богль знал, что абсолютное воспроизведение желанного образа Роджера Чарлза Тичборна недостижимо. Знал он также, что, сколько бы черт сходства ни удалось подделать, они лишь подчеркнули бы некоторые неустранимые различия. Посему он вообще отказался от какого-либо сходства. Интуитивно он понял, что именно чудовищная несообразность притязаний будет лучшим доказательством того, что здесь не может быть речи об обмане, при котором никто не пошел бы на столь явное пренебрежение простейшими приемами. Не следует также забывать о всемогущем содействии времени: четырнадцать лет в Южном полушарии и в нужде могут ведь изменить человека.
Другое важное соображение: повторные безумные призывы леди Тичборн указывали на ее непоколебимую уверенность в том, что Роджер Чарлз не умер, на ее страстное желание признать его.
Неизменно покладистый Том Кастро написал леди Тичборн. Чтобы подкрепить свою идентичность, он привел веские доказательства: две родинки возле левого соска и случай в детстве, пренеприятный и именно поэтому весьма памятный, когда на него напал рой пчел. Письмо было кратким и, что являлось вполне естественным для Тома Кастро и Богля, особой заботы об орфографии не обнаруживало. В пышном уединении парижского отеля пожилая дама читала и перечитывала его, заливаясь счастливыми слезами, и через день-другой действительно вспомнила приметы, на которые ссылался ее сын.
16 января 1867 года Роджер Чарлз Тичборн появился в этом отеле. Впереди него шел почтительный его слуга Эбенезер Богль. Стоял ослепительно солнечный зимний день, утомленные глаза леди Тичборн были затуманены слезами. Негр распахнул настежь все окна. Свет сыграл роль маски: мать узнала блудного сына и заключила его в свои объятия. Теперь, когда она обрела его самого, ни к чему были газета и письма, посланные им из Бразилии, второстепенные, хотя и дорогие для нее реликвии, окрашивавшие ее унылое четырнадцатилетнее одиночество. Горделивым жестом она возвратила письма – все до одного.
Богль улыбнулся исподтишка: вот и удостоверение личности для кроткого призрака Роджера Чарльза.
Счастливое узнавание – словно разыгранное по канонам классической трагедии – должно было увенчать эту историю, обеспечив или, по крайней мере, сделав возможным счастье всех троих: счастье подлинной матери, счастье самозваного покорного сына, счастье автора замысла, вознагражденного триумфом своей изобретательности. Но Судьба (назовем этим именем бесконечное взаимодействие тысяч переплетающихся причин) рассудила иначе. В 1870 году леди Тичборн скончалась, и родственники подали в суд на Артура Ортона, обвиняя его в узурпации имени и семейного положения. Им, родственникам, были неведомы слезы и одиночество, но не алчность, да они и не верили никогда в подлинность этого тучного и малограмотного блудного сына, столь некстати возникшего в Австралии. Ортона поддержали многочисленные кредиторы, которые, в надежде получить долги, решили, что он и в самом деле Тичборн.
Помогала ему также дружба с семейным адвокатом Эдвардом Гопкинсом и с антикваром Френсисом Дж. Байджентом. Однако этого было недостаточно. Богль надумал, что для успешного исхода процесса необходимо заручиться мощной поддержкой общественного мнения. Он надел цилиндр, взял солидный зонт и отправился искать озарения на богатых улицах Лондона. Дело было под вечер. Богль бродил, пока луна медвяного цвета не удвоилась, отражаясь в прямоугольниках городских фонтанов. Господь посетил его. Богль подозвал извозчика и велел ехать в контору антиквара Байджента. Тот отправил пространное письмо в «Таймс», в котором утверждалось, что так называемый Тичборн наглый обманщик. Подписано оно было отцом Гудроном из Общества Иисуса. Дальше последовали другие разоблачения, также от папистов. Действие было незамедлительным, все порядочные люди, естественно, догадались, что сэр Роджер Чарлз стал мишенью чудовищного заговора иезуитов.
Процесс длился сто девяносто дней. Около сотни свидетелей дали показания, что обвиняемый действительно Тичборн, – в их числе несколько товарищей по оружию из шестого драгунского полка. Сторонники Тичборна неустанно твердили, что он не обманщик, – будь он обманщиком, он постарался бы подделать сходство с юношескими портретами своего прототипа. К тому же леди Тичборн признала его, а мать, бесспорно, не может ошибиться. Все шло хорошо или почти хорошо, пока перед судьями для дачи показаний не предстала давняя возлюбленная Ортона. Богля не смутил этот коварный маневр «родственников», он надел цилиндр, взял зонт и отправился искать на богатых улицах Лондона третье озарение. Нашел ли, мы уже никогда не узнаем. Неподалеку от Примроуз-хилл его настиг тот грозный экипаж, который преследовал его долгие годы. Богль увидел его приближение, закричал, но увернуться не успел. Его с силой швырнуло на камни. Страхи сбылись – копыта извозчичьей клячи проломили ему череп.
Том Кастро был призраком Тичборна, но призраком беспомощным, движимым гениальным умом Богля. Когда ему сообщили, что негр погиб, призрак стал блекнуть. Он продолжал врать, но со слабеющим азартом и нелепыми противоречиями. Конец дела предвидеть было нетрудно. 27 февраля 1874 года Артура Ортона, он же Том Кастро, приговорили к четырнадцати годам каторжных работ. В тюрьме он снискал любовь окружающих – это всегда было главной его заботой. За образцовое поведение срок ему сократили на четыре года. Когда же пришлось покинуть этот последний гостеприимный – я разумею, тюремный – кров, он стал ездить по городам и весям Соединенного Королевства, выступая с небольшими сообщениями, в коих заявлял о своей невиновности или, напротив, подтверждал свою вину. Скромность его и стремление быть приятным настолько укоренились в нем, что не раз он начинал вечер с оправдания себя, а заканчивал признанием вины, всегда идя навстречу настроениям публики.
2 апреля 1898 года он умер.
Слово «корсарка», возможно, вызовет в памяти не самый достойный отклик: полинявшая от времени сарсуэла27, актрисы-субретки, исполняющие роли танцующих пираток на фоне очевидно картонных морей. И все-таки корсарки существовали: то были женщины, которые умело маневрировали кораблями, руководили полудикими командами, преследовали и грабили корабли дальнего плавания. Была среди них Мери Рид, однажды объявившая, что ремесло пирата годится не для всякого и, чтобы заниматься им с честью, потребно быть отважным мужчиной, как она сама. Когда Мери еще не стала капитаном и делала свои первые шаги, корабельный задира оскорбил ее любовника. Мери вызвала обидчика на дуэль и вела схватку двумя руками, как то и полагалось по старинному обычаю Карибских островов: тяжелый ненадежный пистолет в одной руке, верная сабля в другой. Пистолет дал осечку, зато сабля повела себя как подобает… В 1720 году лихая карьера Мери Рид пресеклась на испанской виселице в Сантьяго-де-ла-Вега (Ямайка).
Другая пиратка этих морей звалась Энн Бонни, это была блистательная ирландка с высоким бюстом и огненными волосами, не раз рисковавшая своим телом в абордажных боях. Энн Бонни и Мери Рид были соратницами по оружию, а потом и по виселице. Капитан Джон Рэкхем, любовник Энн, тоже получил веревку с петлей на этом представлении. Презрительная реплика, брошенная капитану, почти повторила слова Айши, когда-то обращенные к Боабдилю28: «Если бы ты дрался как мужчина, сейчас бы тебя не вешали как собаку».
Еще одна пиратка, более удачливая и жизнестойкая, действовала в водах Азии – от Желтого моря до рек на границе с Аннамом. Я имею в виду воинственную вдову Чин.
В 1797 году совладельцы многочисленных пиратских флотилий Желтого моря объединились в синдикат и назначили адмиралом некоего Чина, человека справедливого и надежного. Чин руководил грабежом с такой суровостью и непреклонностью, что жители побережий, не скупясь на слезы и дары, в ужасе обратились за помощью к императору. Их горестная просьба не осталась без внимания: жители получили приказ запалить деревни, позабыть о рыболовном промысле, перебраться вглубь страны и обучиться неведомой науке, именуемой «агрикультура». Рыбаки так и поступили, и обманутым пиратам достались только пустынные берега. Вследствие этого пиратам пришлось заняться грабежом кораблей, и ущерб от такой перемены оказался гораздо значительнее: теперь страдала морская торговля. Правительство решительно повелело бывшим рыбакам оставить плуг и ярмо и вернуться к сетям и веслам. Памятуя о пережитом ужасе, земледельцы ослушались приказа, и тогда власти прибегли к другому способу: назначили адмирала Чина управляющим императорских конюшен. Чин намеревался принять щедрую взятку. Руководители синдиката об этом узнали, их праведное негодование облеклось в форму блюда с отравленными гусеницами и вареным рисом. Угощение оказалось роковым: бывший адмирал, новоиспеченный управляющий императорских конюшен отдал душу божествам моря. Вдова Чин, потрясенная двойным предательством, собрала пиратов, открыла им подробности интриги и призвала разом отвергнуть и коварное милосердие императора, и неблагодарную работу отравителей. Чин предложила разбой без посредников и выборы нового адмирала. В адмиралы выбрали ее. Чин была худосочная женщина с сонными глазами и гнилозубой улыбкой. Ее черные маслянистые волосы блестели ярче, чем глаза.
Под негромкие команды этой женщины корабли ринулись навстречу опасности и открытому морю.
Методичный разбой продолжался тринадцать лет. Армаду составляли шесть флотилий, ходивших под флагами разных цветов: красным, желтым, зеленым, черным, сиреневым и переливчато-змеиным – это был адмиральский цвет. Командиров звали Птица и Камень, Ярость Утренних Вод, Сокровище На Борту, Волна Множества Рыб и Высокое Солнце. Устав, написанный лично вдовой Чин, отличался непреклонной суровостью; его точный лаконичный стиль не украшают цветы увядшей риторики, придающие комичную выспренность официальному слогу китайских документов, пугающие образцы которого будут приведены ниже. Вот несколько статей пиратского устава:
«Все имущество, перемещенное с неприятельских судов, должно быть передано на склады и зарегистрировано. Каждый пират позже получает одну пятую часть от всего, что им добыто; четыре пятых части остаются на складе. Нарушение этого правила карается смертью».
«Наказанием для пирата, покинувшего свой пост без специального дозволения, является публичное прокалывание ушей. Повторный проступок карается смертью».
«Запрещается торговать на палубе женщинами, захваченными в деревнях: торговля может вестись только в трюме и всегда с дозволения суперкарго. Нарушение этого правила карается смертью».
Из сообщений пленников известно, что рацион пиратов по большей части состоял из галет, жирных жареных крыс и вареного риса, а в дни сражений у них было в обычае подмешивать в спиртное порох. Непостоянные карты и кости, выпивка и фантан29, дурманная трубка с опиумом в свете фонарика – вот что скрашивало свободные часы. Любимым оружием пиратов были две сабли для одновременного боя. Перед абордажем на скулы и тело наносили чесночную мазь – проверенное средство от укусов пуль.
Команда ходила в море вместе с женщинами, у капитанов был свой гарем из пяти-шести наложниц; после побед его обычно обновляли.
В 1809 году был обнародован императорский указ, я процитирую только начало и окончание. Многие критикуют его стиль.
«Люди злонамеренные и вредоносные, люди, топчущие хлеб, люди, не внемлющие стонам сборщиков налогов и сирот, люди, запечатлевшие на своем белье феникса и дракона, люди, отрицающие правдивость печатных книг, люди, проливающие слезы при взгляде на север, угрожающие спокойствию рек и древнему благополучию наших морей. На утлых ненадежных суденышках денно и нощно бросают они вызов буре. Цели их достойны сожаления: эти люди не были и никогда не будут друзьями мореплавателя. Не помышляя об оказании помощи, они ополчаются на моряка со звериной яростью и приводят его к разорению, к калечности либо к смерти. Они, таким образом, попирают естественные законы Мироздания, и теперь реки выходят из берегов, суша затопляется водой, дети восстают на своих отцов, а сезоны дождя и засухи переменяют свои сроки…
…Вследствие изложенного выше поручаю тебе, адмирал Кво-Лан, наказать этих людей. Не позабудь, что милосердие есть привилегия императора и подданному не подобает тщеславно присваивать его себе. Будь жесток, будь справедлив, будь послушен, будь победоносен».
Риторическое упоминание утлых суденышек, определенно, не соответствовало истине. Задачей его было поднять боевой дух экспедиции Кво-Лана. Девяносто дней спустя флот вдовы Чин столкнулся с флотом Срединной империи. Почти тысяча кораблей вели бой от рассвета до заката. Сражение разворачивалось под сводный хор колокольчиков, барабанов, выстрелов, проклятий, гонгов и пророчеств. Силы империи потерпели поражение. Кво-Лан не получил возможности проявить ни запретное милосердие, ни предписанную жестокость. Он поступил согласно обычаю, о котором склонны забывать наши побежденные генералы: покончил с собой.
А потом шестьсот боевых джонок и сорок тысяч торжествующих пиратов под командованием гордой вдовы поднялись по реке Сицзян, преумножая число пожаров, кровавых празднеств и сирот по левому и правому борту. Многие деревни перестали существовать. Только в одной из них число пленных перевалило за тысячу. Сто двадцать женщин, искавших ненадежного укрытия в тростнике и близлежащих рисовых полях, выдали себя безутешным плачем младенца и впоследствии были проданы в Макао. Слезы и скорбь обездоленных даже издалека добрались до Цзяцина, Сына Неба. Некоторые историки предполагают, что страдания крестьян опечалили его меньше, чем разгром карательной экспедиции. Достоверно известно, что Цзяцин организовал вторую экспедицию, устрашающую самим количеством флагов, матросов, солдат, боеприпасов, провизии, предсказателей и астрологов. Адмиралом в этот раз был назначен Тин-Квей. Тяжеловесное скопище кораблей вошло в дельту реки Сицзян и закрыло проход пиратской флотилии. Вдова приготовилась к битве. Она знала, что придется тяжело, очень тяжело: ночи и месяцы грабежа и разгула сильно ослабили ее войско. А битва все не начиналась. Солнце неспешно восходило и садилось за дрожащим тростником. Люди и оружие забыли об отдыхе. Полдень длился бесконечно, вечерам не было конца.
И все-таки каждый вечер над императорскими кораблями поднимались ленивые стайки невесомых драконов. Набрав высоту, драконы мягко опускались на воду и на вражеские палубы. Это были летучие конструкции из бумаги и тростника, схожие с воздушными змеями и схожие между собой красными и серебристыми боками. Вдова с тревогой всматривалась в эти ежевечерние метеоры, она прочла на их поверхностях длинную неясную притчу о драконе, который всегда приходил на помощь лисице, несмотря на ее упорную неблагодарность и бесконечные проступки. Луна успела исхудать, а фигурки из бумаги и тростника каждый вечер приносили все ту же историю, с почти незаметными вариациями. Вдова печалилась и размышляла. Когда луна снова округлилась на небе и в красноватых водах, история подошла к концу. Никто не мог заранее предсказать, что ждет лисицу – безграничное милосердие или же безграничные кары, однако неизбежный финал был уже близок. Вдова поняла. Она выбросила в реку обе сабли, спустилась в лодку, встала на колени и велела доставить ее на корабль императорского адмирала.
Был вечер, небо заполнилось фигурками драконов, на этот раз желтыми. Вдова бормотала одну и ту же фразу. «Лисица пришла под крыло к дракону», – сказала она, поднявшись на борт.
Летописцы сообщают, что лисица заслужила прощение и посвятила свою медленную старость контрабанде опиума. Ее перестали именовать Вдовой: принятое ею новое имя можно передать как Свет Истинной Учености.
«С того самого дня (пишет историк) к кораблям вернулся мир. Все четыре моря и бесчисленные реки сделались безопасными и благоприятными дорогами.
Земледельцы наконец-то продали мечи, купили быков и занялись пахотой. Люди принесли жертвы, помолились на вершинах гор и праздновали целый день, распевая за ширмами».
Бесплатный фрагмент закончился.