Уроки ночи усваивать нелегко.
Хорхе Луис Борхес
Книга сновидений
Они принимают меня за сумасшедшего… Ох, как тяжело одному знать истину!
Федор Михайлович Достоевский
Сон смешного человека
Часть 1. Лабиринт
Глава 1
После того, что со мной произошло в октябре далекого уже 2012 года, в тихую, умиротворенную осень, когда последние листья еще краснели на черных ветвях деревьев, и не зазвучала еще бесконечная рага унылых дождей, я уже не смогу воспринимать этот мир таким, каким он казался мне прежде. А рад хотя бы тому, что смог сохранить сознание и ясный ум, не смотря на то, что пришлось пройти через вынужденное двухнедельное молчание, с последующим возвращением утраченных памятью названий всех окружающих вещей.
Мне показывали на один из уродливых предметов, назначение которых я даже приблизительно не мог вспомнить, и произносили его название несколько раз, например: тумбочка…, тумбочка…, это тумбочка… Или: вот – чайник…, чайник…, это – чайник… И так далее, пока чайник, тумбочка или какой-либо другой предмет не становился вновь понятным и привычным объектом реальности. Чайник переставал восприниматься как странное существо, обитатель царства фетиша, одушевленность которого мерещилась отчетливее, нежели специфика его утилитарности. Он больше не смотрел на меня своими выпученными глазами-заклепками, расположенными в местах присоединения ручки к корпусу, не щерил пасть под приоткрытой крышкой, не задирал удивленно свой изогнутый нос с одной ноздрей, а воспринимался исключительно как функционально значимый предмет быта: емкость для кипячения воды. Тумбочка, вновь названная тумбочкой, тоже постепенно становилась более приемлемым предметом, чем то нелепое существо, никак словесно не определенное, и разевающее с отвратительным скрипом свою двустворчатую пасть, когда его потревожишь, пусть даже ненароком.
Что же касается лиц людей… Ужас, смятение душевное и рвотный рефлекс – вот что я испытал увидев первое человеческое лицо после моего возвращения. И не только внешний облик был отталкивающим, но и внутреннее содержание, встретивших меня существ показалось мне отталкивающим и не внушающим надежд на лучшее.
Те, кто встретили меня здесь, были в белых халатах, подчеркивающих чистым белым фоном уродливость и нелепость масок, которые называют человеческими лицами.
Они считают, что мысли зарождаются в сером веществе мозга. И там же, согласно их верованиям, вспыхивают мечты и фантазии. Поэтому, если чьи-то мысли не укладываются в принятые ими стандарты, то возможно их стереть, уничтожив часть серого вещества.
Поэтому-то они и попытались уничтожить часть моего мозга при помощи электрошока, как только я восстановил свои способности к общению и передал им часть информации, которую я приобрел там, за пределами нашей реальности.
Электрошок не сработал. Я позволил положить себя на особую кушетку, связать по рукам и ногам (фиксировать особыми пемнями) и подключить к моей голове специальные контакты. Будто бездушный монстр стиснул мою голову в висках металлическими клешнями. Но аппарат для уничтожения мозга дал сбой. Неправильные мысли так и остались при мне.
Вслед за электрошоком начали давать сбой и другие электроприборы. Электроника стала зависеть от меня. От моих мыслей, желаний и настроения.
Сначала никто не связывал электронные аномалии именно со мной. Но как-то раз, когда меня привели на беседу в комнату главного, был включен большой плазменный телевизор. В ожидании меня, на его большом плоском экране четверо в белых халатах смотрели репортаж о каких-то массовых волнениях, демонстрациях. Как только меня ввели, то один из них взял и отключил изображение при помощи дистанционного управления.
Но мне очень захотелось посмотреть этот репортаж. Именно этот. Я был вполне равнодушен к информации об этом мире. Слишком она казалась удручающе безнадежной. Я и без того находился в глубочайшей депрессии.
Но от этого репортажа пахнуло энергией и свежестью.
Я смотрел на экран не отрываясь. Мое тело словно окаменело.
Экран вдруг сам по себе вспыхнул и, после двух попыток, изображение проклюнулось. Звук тоже включился, и даже раньше, чем изображение. На экране бурно трепетала толпа людей на площади большого города. Люди скандировали лозунги, якобы связанные с приходом нового мессии. Будто бы правительство что-то скрывало от населения. Потом показывали шествия фанатиков в других городах. Случайно возникшие крупномасштабные пожары тоже показывали. И наводнения, разбушевавшиеся во многих местах земного шара, почему-то привязывались к этим событиям. Многие, совсем уже обезумевшие, проповедники и пророки арестовывались по всему миру. Но от этого волнения и беспорядки только усиливались.
Главный в белом халате взял пульт и нажал кнопку отключения телевизора. Но экран не погас. Разуверевшись в пульте, швырнул его на стол (только это хоть как-то выдавало его нервозность), и попытался отключить телевизор при помощи тумблера под экраном. Не помогло. Тогда кто-то выдернул сетевой шнур из розетки.
Однако, несмотря на все это, телевизор продолжал функционировать в обычном режиме. На экране бесновались фанатики под ударами полицейских дубинок.
Оказалось, что и у существ в белых халатах тела тоже могут окаменеть, а мыслительный процесс оказаться в ступоре.
Это с ними в те минуты и случилось.
Я досмотрел репортаж, и только тогда экран отключился. Сам по себе.
Меня заперли в специальную палату с решетками на окнах. Возникли подозрения, что я проецирую аномальную энергию и за мной решили понаблюдать в особом режиме.
Но наутро меня обнаружили спящим на кушетке в коридоре неподалеку от моей палаты. Замок оказался запертым. Хороший замок. Экспериментальный. Ключи от него были только у главного.
Белохалатники решили, что кто-то все же выкрал ключи, снял копию и положил на место. Замок сменили. Но в одно прекрасное утро меня нашли безмятежно спящим на скамейке в маленьком парке, принадлежащем учреждению. Замок вновь оказался запертым.
Приставили наблюдающего, который всю ночь не смыкал глаз и сидел в кресле качалке напротив моей кровати. Я спал безмятежно, на спине, как мне казалось, всю ночь не меняя позы. Даже дышал ровно, почти не слышно. Но охранник внизу, на вахте, очнулся от легкой дремы, завладевшей им в ночь полнолуния, потому что какая-то тень проследовала мимо него в парк через большую, обшитую железом, дубовую дверь главного входа. Он последовал за тенью и узнал в нарушителе режима пациента особой палаты, о котором ходили невероятные слухи среди персонала. То есть, он узнал меня.
По его словам, я некоторое время бродил по аллеям парка, хорошо освещенным полной луной (луна тоже ему показалось в эту ночь ненормальной, непривычно большой). Я шел как привидение, очень плавно, словно плыл. Фигура моя хорошо освещалась в свете луны. Дже очень хорошо. Охраннику даже показалось, что я светился изнутри. Вокруг меня образовался светящийся ореол.
Когда охранника спросили: была ли заперта входная дверь, то он сначала ответил: «да». Потом, вдруг сказал, что нет. Несколько раз менял показания. В конце концов, было решено, что он «затрудняется в ответе».
Его заподозрили в том, что он заснул на рабочем месте и взяли на заметку. В другое время, может быть, подвергли бы всестороннему обследованию, с опасностью последующего заключения в учереждение. Но сейчас было не до него.
Никто не знал, что делать со мной. Уже всем было понятно, что удержать меня в стенах учереждения невозможно. И белохалатники сменили тактику. Меня просто попросили пока остаться. До полной реабилитации. Процесс реабилитации предполагал восстановление моей памяти до такой степени, чтобы я смог изложить ту странную информацию, которую я в себе нес. Это было важно для науки.
Меня просили остаться во имя науки и от имени науки.
Но я понимал, что они просто хотят выиграть время. Их привычный мир словно сквозь пальцы утекал, и они наивно верили, что пока я здесь, рядом, еще что-то можно остановить.
Но я и не стремился никуда уходить. Мне не нужен был этот мир. Я хотел вернуться туда, где осталась большая часть меня, моей души. Но пока я совершенно не представлял себе как это можно осуществить. Поэтому я согласился пока оставаться в учереждении. Меня стали изучать, и фиксировать все данные, которые я доносил до них, по мере восстановления памяти.
Поначалу предположили, что я один из тех бродяг, что начисто лишенны памяти, и нередко в последнее время обнаруживаются на заброшенных дорогах далеко от больших центров.
Но память постепенно возвращалась ко мне.
Я вспомнил, что я музыкант, и что мой главный инструмент – это контрабас.
Мне доставили контрабас. Я сначала ощупывал его руками, как слепой. Мне хотелось погладить его лакированные бока. Запах его вызвал во мне слезы и множество ассоциаций. Когда я стал извлекать первые мягкие звуки, то в душе, едва заметным огоньком в туманной дали, вспыхнул маяк надежды на то, что я все-таки когда-нибудь смогу вернуться к той, утраченной жизни.
Я сыграл несколько тактов импровизации. Это была первая попытка воспроизвести музыку, которая постоянно теперь звучит у меня в голове.
Теперь – после моего второго рождения.
Моя прошлая жизнь вспоминалась от фрагмента к фрагменту и выкладывалась в цельную картину – мозаичное панно, которое не требует последовательности при своем создании, а довольствуется произвольным выбором отдельных деталей. Контрабас потянул за собой другие воспоминания. Я многое вспомнил, в том числе и ее, ту, которую потерял безвозвратно.
Тот, другой мир, из которого неведомая сила выбросила меня, представлялся мне более явным, чем моя реальная жизнь здесь.
Мне хотелось вернуться туда.
Глава 2
Я стал видеть сны. Сначала это были вполне обыкновенные сны, состоящие из бессвязных фрагментов. Я видел себя, играющим на контрабасе на ответственном концерте, видел себя в детстве в лучезарных солнечных кругах на горной реке.
Но через какое-то время я стал попадать в странные, повторяющиеся сновидения. В них жизнь текла своим чередом, и параллельно привычной реальности. В одном из таких сновидений я был в составе группы путешественников, которые все дальше и дальше продвигались в неведомой горной местности вдоль бурной реки все дальше и дальше, в поисках какого-то «тайного входа».
В этом сновидении мне приходилось купаться в озере, уже слегка схваченном кромкой льда. Вода была невероятно чистой, сладкой на вкус, и не казалась холодной. Я с большим удовольствием нырял и в бурлящий поток горной реки, берега которой были уже покрыты снегом. Помню бодро-неутомимые красные языки пламени костра на привалах и тени больших, покрытых длинной шерстью, животных. Они, навьюченные провиантом и различными походными принадлежностями, медленно брели мерной поступью по заснеженным горным тропам навстречу ослепительному солнцу.
Когда я вновь возвращался в привычную реальность, то помнил только отдельные моменты из всего прибывания в этом повторяющемся сновидении. Вскоре и они стирались из памяти. Но когда я засыпал и вновь оказывался в том же сне, рядом с горной рекой и странными лохматыми животными, в густой шерсти которых можно было на морозе спрятать и отогреть кисти рук, то сразу вспоминал всю эту параллельную жизнь, как данность.
Я вспоминал кто я, куда и зачем направляюсь, и какие события предшествовали данному моменту. Память услужливо предоставляла все свои тайные, прежде сокрытые для доступа файлы.
Это была какая-то особая память, – память сновидения.
Когда я просыпался, она отключалась, призрачные фрагменты сна быстро таяли, включалась уже другая память.
Память реальной жизни.
Она быстро разматывала передо мной длинный свиток пережитого, и легко верилось, что жизнь идет непрерывным потоком.
Но в голове крутилась странная фраза, где-то неосторожно мною подцепленная:
«Сон это маленькая смерть».
Да, именно «маленькая смерть».
Меня все чаще посещала мысль, что жизнь моя существует только от момента пробуждения, до момента засыпания. В момент пробуждения я просто получаю готовую память о прошлых событиях, которые якобы имели место, а на самом деле были всего лишь иллюзией, заданными обстоятельствами для новой игры.
Еще одно повторяющееся сновидение, в которое я стал возвращаться все чаще и чаще, привело меня ко входу в какую-то иную реальность и, как мне кажется, реальность более высокого плана.
Меня там встретило некое невероятное, светящееся существо, которое и открыло для меня Другую музыку.
Я теперь как бациллоноситель, я заражен вирусом Другой музыки, и если бы мне удалось найти способы ее воссоздания, то мир мог бы очень сильно измениться, поверьте мне!
И еще я хочу вернуться обратно и восстановить утраченную часть души. Оставшаяся часть кровоточит и не знает радости.
Другая музыка поможет мне вернуться. Я верю в это, потому что, по большому счету, верить-то больше и не во что.
Белохалатники просят меня оставаться в их учереждении, для того, чтобы я дал им исчерпывающую информацию о Другой музыке. И я так и делаю, потому что не хочу идти в этот мир, для меня он как смерть. Я хочу вернуться туда, откуда «выпал» не по своей воле.
Почти каждый день я рассказываю им о том, что со мной произошло, и о том, что я узнал там, за пределами этого мира.
Вся тайна заключена в повторяющихся сновидениях.
Я начал с того, как я попал в одно из своих самых ярких повторяющихся сновидений. Именно с этого все и началось. В одном из своих пребываний в нем, я не смог вернуться обратно в привычную реальность, а провалился куда-то еще глубже и, в конце концов, обнаружил Вход.
Это повторяющееся сновидение, которое, без сомнения, является одной из моих параллельных жизней, я называю: «Испытательные полеты». Каждый раз, возвращаясь в этот сон, вернее в эту череду снов, я продолжал действовать так, будто просто возобновился прерванный ранее эпизод, и все продолжало идти своим чередом.
И в тот раз я, как и прежде, оказался в окружении привычных предметов и персонажей в узнаваемых обстоятельствах, и ощутил в себе те же жизненные силы, ту же волю и те же устремления, что и в прошлом, последнем пребывании здесь.
Не было необходимости что-либо специально вспоминать. Все уже было перед глазами готовенькое. Будто файлы памяти, хранящие данные того мира, воспроизвелись мгновенно. Голограмма образовалась легко и невесомо, как гигантский радужный мыльный пузырь, и я сразу же очутился внутри.
Я хорошо помню, по своим ощущениям, что «мир испытательных полетов» очень похож на наш. Только дневной свет не такой яркий. В нем мало прозрачности, мутновато в атмосфере, как в аквариуме с плохой подсветкой. Хотя очаги повышенной светимости и встречаются, но они не способны вызывать те радостные чувства, которые пробуждает в душе наше солнце.
В том повторяющемся сне я – испытатель неких летательных аппаратов. В нашем реальном мире таких нет, а там они воспринимаются как вполне обыденные.
Мне необходимо было проводить очередное испытание такого летательного аппарата, представляющего собой нечто похожее на капсулу размера невеликого, – рукой легко дотянуться до внутренней обшивки и справа, и слева, и над головой. Если говорить о ее форме, то она близка к сферической. Или немного эллипсоидная, как у дирижабля. И, скорее даже, она представляет собой гибрид этих двух форм.
Необходимо еще сказать, что в Сномире предметный план не является застывшим и окончательно сформированным. Там, кроме времени и пространства, есть еще одно измерение, которое, на самом деле, является нашей волей, нашим духовным творческим усилием, способным воздействовать на тамошнюю материю и переформировывать всю окружающую предметность.
Эта сновиденческая материя (приходится так выразиться) может быть податливой и послушной, а может, напротив, вести себя весьма строптиво. Вы только начнете менять форму какого-нибудь предмета, глядь, а дальше он уже ведет себя как ему заблагорассудится и начинает приобретать самые смелые и немыслимые формы.
Так же дело обстояло и внутри той самой капсулы, то есть того аппарата, который мне предстояло испытывать. Там была, кажется, панель приборов с показаниями параметров полета. На мне – комбинезон из невероятно комфортного и невесомого материала, который совершенно не ощущался и не доставлял неудобств при любых физических действиях. Я сжимал в руках некую перекладину, которая могла перемещаться вперед и назад по цилиндрической плоскости вращения, а так же двигаться вправо и влево благодаря какой-то сложнейшей шарнирной системе. Кроме того она могла выгибаться дугой и производить другие движения – очень сложные, комбинированные, какие только позволяет пластичность вашего воображения. Тем самым обеспечивалась полная свобода творчества и духовно-волевых усилий, которые способны влиять на изменения в окружающем пространстве.
Изменения эти, если их правильно контролировать, могут быть на пользу вашему существованию в Сномире, а если сил для такого контроля недостанет, то изменения могут быть достаточно разрушительными и опасными.
Здесь не только все окружающее влияет на ваши действия, но и ваши действия, или даже просто сильное намерение и желание может преобразовывать все вокруг. Вот я – не столько своими действиями, сколько опять же духовно-волевым усилием – привожу двигатель своей испытательной капсулы в рабочее состояние.
Я сказал двигатель, хотя это слово из нашей явной, дневной жизни, и только отдаленно передает функции той силы, что приводит мой летательный аппарат в движение.
Эта сила не находится в каком-то конкретном месте, и не является двигателем в нашем обычном понимании.
У этой движущей силы есть вектор, который образуется, по крайней мере, из двух составляющих: моей личной духовно-творческой и некой внешней силы, которая тоже на каждом шагу проявляет свою одухотворенность и разумность. Похоже, что это какая-то разумная воля Сномира, который одухотворен, сам себя сотворяет и сам наблюдает за всем происходящим, одновременно с удовольствием участвуя в этой игре.
Перед взлетом я почувствовал какие-то бесплотные тени – за спиной и, по большей части, слева – тени тех, кто отправляет меня в испытательные полеты, контролирует весь процесс, встречает после приземления и оценивает результаты испытаний. Но я не помню этих существ, не помню ни лиц, ни голосов – не могу воссоздать их облик здесь, в жизни наяву. Отчетливо я вспоминаю их только там, и когда включается память сновидений, и вновь воссоздается прерванная на время линия сновиденческой жизни.
Бесплатный фрагмент закончился.