Стемнело рано, опустошить успели лишь половину повозок, и караванщик чуть не грыз кулаки от досады. Маркус был спокоен. Снежная буря пришла с запада, со стороны Биранкура: караван отделен от нее горами, сильной непогоды Беллину не достанется. Все будет хорошо, опасность не грозит. По крайней мере, от снежной бури.
Ярдем устроил так называемых стражников отдельно – в двух крошечных комнатках с общей печкой, зато в центре города, внутри скалы. В завитках и извивах тесаного камня плясали отражения огня, стены казались живыми. Маркус сбросил промокшие кожаные сапоги и со стоном привалился к стене. Прочие толпились здесь же: кто-то отдыхал, кто-то перебрасывался шутками, кто-то делил лучшие места для ночлега – настоящие стражники вели бы себя так же, только шутили бы грубее. Даже Ярдем слегка расслабился – а с ним такое бывало нечасто.
Однако Маркус отдыхать и не думал.
– Все сюда, – объявил он. – Будем совещаться. Задача поменялась, и лучше обсудить все заранее, чем потом натыкаться на сюрпризы.
Разговоры стихли. Мастер Кит сел к огню, его жесткие седые волосы застыли вокруг головы, как облако дыма.
– Не понимаю, какая выгода каравану, – сказал он. – Кормить нас до весны и платить даже за самое скромное жилье – сумма немалая.
– Скорее всего, караванщик потеряет в деньгах, но это его забота, не наша. Мы здесь не за прибылью следим. А за безопасностью. На дороге наше дело – охранять от бандитов. На зимовке – не баламутить народ, не затевать интрижек, не провоцировать ревность и зависть, не слишком плутовать в картах.
Смитт, актер на все роли, сотворил постное лицо.
– Мы изображаем стражников или мамушек-кормилиц?
– Мы делаем все, чтобы караван дошел до Карса в целости и сохранности, – ответил ему Маркус. – И если надо – охраняем его от нас самих.
– Мм, отличная реплика, – вставила хрупкая Кэри. – «И если надо – охраняем его от нас самих»!
Маркус нахмурился.
– Они сочиняют новую пьесу, – пояснил мастер Кит. – Комедию о том, как актеры подрядились играть стражников каравана.
Ярдем хмыкнул и дернул ухом – то ли от досады, то ли от удовольствия, а скорее от того и другого разом. Маркус предпочел не обратить внимания.
– У нас почти два десятка возниц, – продолжал он. – И караванщик с женой. Вы несколько недель за ними наблюдали, вы их знаете. Кто из них ненадежен?
– Тот, что с оловянной рудой, – предположил Смитт. – Нарывается на драку с самого нападения бандитов, до весны без приключений не дотянет. Его бы унять – или женщину подложить, или осадить покрепче.
– Мне он тоже не нравится, – кивнул Маркус, мимолетно порадовавшись тому, что актеры более восприимчивы, чем его обычные воины: сейчас это придется кстати. – Кто еще?
– Полукровка-дартин, – вступила Опал, старшая из актрис. – Норовил сбежать от проповедей караванщика при любом случае. Почти как вы, капитан. Если его так и кормить священными текстами каждый день, он озвереет.
– Девчонка в накладных усах, – добавил тощий Микель. – Слишком уж хрупка.
– Точно, – поддакнула Кэри.
– И еще неизвестно, что она там везет, – с готовностью откликнулась Опал. – Стоит кому подойти к фургону – дергается, как кошка. Даже говорить о нем не хочет.
Маркус вскинул ладонь, призывая к тишине.
– Кто-кто? – с нажимом переспросил он.
– Девчонка в накладных усах, – повторил мастер Кит. – Та, что называет себя Таг.
Маркус взглянул на Ярдема. Судя по гримасе, тралгут был изумлен не меньше его. Капитан поднял бровь: ты знал? Звякнула серьга – Ярдем мотнул головой: нет!
«И еще неизвестно, что она там везет…»
– Ярдем, за мной, – скомандовал Маркус, натягивая сапоги.
– Слушаю, сэр.
Возницы и караванщик размещались в отдельном лабиринте туннелей и комнат. Маркус шагал через пропитанные дымом галереи и общие гостиные, Ярдем маячил за плечом, остальные стражники – или актеры, кто теперь разберет – шли позади след в след, словно дети, играющие в «делай как я». С каждой комнатой, в которой не оказывалось Тага, плечи Маркуса напрягались все больше, он перебирал в памяти предыдущий путь – случаи, когда он говорил с мальчишкой или когда Тага упоминал караванщик. Слишком мало, почти ничего. Мальчишка всегда держался так, чтобы не привлекать внимания к себе и – главное – к фургону.
Последняя из комнат выходила окнами на темные, покрытые снегом холмы. За спиной Маркуса уже гудели взволнованные голоса – погонщики наперебой спрашивали, что случилось. Холодный влажный воздух веял то ли дождем, то ли снегом. Горизонт прочертила молния.
– Его здесь нет, сэр.
– Вижу.
– Уехать она не могла, – сказала сзади Опал. – Она толком не знает, как править фургоном: мулы просто идут вслед за передней повозкой, и все.
– Фургон, – кивнул Маркус, выходя в ночной мрак.
Еще не разгруженные подводы каравана, занесенные снегом на добрые пол-локтя, стояли у низких каменных складов. Маркус двинулся между ними, и при свете зажженных сзади факелов его тень, дрогнув, заплясала на боковине фургона с шерстью. Скамью возницы занесло снегом пальца на два, не больше. Маркус уперся ногой в железную петлю у колеса, подтянулся наверх и откинул полог. Таг лежал, свернувшись на тюках калачиком, как кошка. Теперь, когда капитан знал правду, он разглядел и криво приклеенные усы, и неровно выкрашенную шевелюру: то, что раньше казалось тощим бестолковым мальчишкой из первокровных, теперь предстало его взгляду как девушка циннийских кровей.
– Ч-что… – начала было она посиневшими от холода губами.
Маркус схватил ее за плечо и вздернул на ноги.
– Ярдем?
– Слушаю, сэр, – раздался голос у борта фургона.
– Лови! – Маркус перебросил ему взвизгнувшую девушку. Ярдем крепко ухватил ее за плечи и шею. Девушка, отчаянно крича, извивалась всем телом, от какого-то удара Ярдем даже раз крякнул. Маркус, не обращая внимания на борьбу, перебирал намокшие и пахнущие плесенью тюки с шерстью, один за другим сбрасывая их на землю. Девушка зашлась было в крике и вдруг затихла; ладонь Маркуса наткнулась на что-то твердое.
– Факел, – велел он.
Вместе с факелом на фургон влез мастер Кит с непроницаемым лицом. В свете пламени Маркус потянул на себя один из ящиков – ларец черного дерева с железным замком и жесткими кожаными петлями. Полоснув по петлям кинжалом, он всунул клинок между корпусом и крышкой.
– Осторожнее, – предупредил мастер Кит, глядя, как Маркус налег на кинжал.
– Поздно, – бросил капитан. Замок с треском отскочил, ларец открылся. Внутри, заполняя его до краев, переливались тысячи стекляшек. Нет! Не стекляшек – драгоценных камней. Гранаты, рубины, изумруды, алмазы, жемчуга… Маркус взглянул в дыру между занесенными снегом тюками шерсти – еще ящики. Десятки.
Мастер Кит смотрел на него расширенными от изумления глазами.
– Что ж, – коротко кивнул Маркус и отпустил крышку. – К делу.
Остальные стражники уже толпились вокруг Ярдема, который по-прежнему удерживал пленницу, готовый в любой миг перехватить ей горло и погрузить в беспамятство. Несмотря на слезы, подбородок девушки был вызывающе вздернут. Маркус подцепил за край клееные усы, потер их между пальцев и бросил на землю. Рядом с огромным тралгутом девушка казалась почти ребенком. В ее глазах читалась мольба, и в груди Маркуса что-то опасно шевельнулось – не гнев, не ярость, даже не горечь. Память. Живая и яркая до боли. Он заставил себя отвернуться.
– Пожалуйста, – умоляюще произнесла девушка.
– Кит, – бросил он. – Уведите ее внутрь. В наши комнаты. Не давать ни с кем говорить. Даже с караванщиком.
– Как скажете, капитан, – кивнул актер.
Ярдем ослабил хватку и, не сводя глаз с девушки, отступил на шаг, готовый в любой миг скрутить ее снова, если вздумает отбиваться. Мастер Кит протянул к ней руку.
– Пойдем, дитя. Ты среди друзей.
Девушка в нерешительности переводила взгляд с Маркуса и Ярдема на мастера Кита и вновь на Маркуса. В глазах слезы, но ни единого всхлипа – такая знакомая манера… Маркус тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Мастер Кит с девушкой двинулись к жилью; актеры, словно по привычке, последовали за главой труппы, оставив воинов наедине.
– Фургон, – бросил капитан.
– Никого не подпущу, сэр, – рявкнул Ярдем.
Маркус прищурился, глядя на падающий снег.
– Сколько ей лет, по-твоему?
– Циннийка-полукровка… Трудно сказать, – пророкотал тралгут. – Шестнадцать, семнадцать…
– И мне так показалось.
– Мериан сейчас было бы столько же.
– Около того.
Маркус взглянул на скалу. За прорезанными в камне окнами мелькали огни, высеченные вверху старинные руны залепило снегом – по-ночному темным на фоне черной стены.
– Сэр?
Маркус обернулся. Тралгут уже сидел на передке фургона, для тепла наворачивая на себя шерстяное полотно, как кочевник из страны Пу’т.
– Все, что случилось в Эллисе, тут ни при чем. Решайте бесстрастно. Она не ваша дочь.
В груди Маркуса шевельнулась тревога, как беспокойный младенец во сне.
– У меня нет дочери, – ответил он и шагнул в темноту.
Стакан теплого сидра, участливые слова мастера Кита – и через полчаса история была как на ладони. Медеанский банк, гибель юноши-возницы, отчаянная авантюра с переправкой драгоценностей в Карс. Добрую половину рассказа девушка заливалась слезами: уехав из Ванайев, она оставила единственный в жизни кров и принявших ее людей, пусть и не родных.
Маркус слушал ее, скрестив руки, хмурые брови ни разу не дрогнули. От него не ускользнула ни уверенность ее голоса, когда она упомянула векселя и обращение капитала, ни привычка отводить волосы со лба, даже если они не свисают на глаза, ни сжатые, будто в попытке защититься, плечи. Погонщик Таг не стоил его внимания. Китрин бель-Саркур – совсем другое дело.
Когда девушка умолкла, он оставил ее с актерами и, взяв под локоть мастера Кита, повел его по узким каменным переходам, пронизывающим каменное нутро Беллина. Горевшие на поворотах свечи, едва рассеивая мрак, лишь смутно обозначали направление ходов, путь приходилось чуть ли не нащупывать. Маркусу, правда, и не хотелось торопиться.
– Вы знали? – спросил он.
– Я знал, что она переодетая девушка.
– И не сказали.
– Я не был удивлен. Опыт подсказывает, что люди меняют роли довольно часто. Взять хотя бы мою роль при караване.
Маркус медленно выдохнул.
– Хорошо. Надо известить караванщика. Нам нельзя здесь оставаться.
– Не хочу вас задеть, капитан, но почему бы нет? Разве для каравана что-нибудь изменилось? Теперь мы знаем правду и могли бы помочь девушке сохранить инкогнито. Спрятать груз до весны и потом двинуться дальше как ни в чем ни бывало.
– Не выйдет.
– Почему, капитан?
Маркус остановился на крутом повороте. В отблесках единственной свечи резные стены будто дышали жизнью, ловя каждое слово; лицо актера в неверном свете казалось маской из тусклого золота и мрака.
– Так не бывает. Большие богатства – всегда кровь. Кто-нибудь из нас может польститься на деньги. А если и нет – за повозкой наверняка охотятся.
– А как ее найдут, если никто не знает, что искать? – спросил мастер Кит.
Маркус отметил про себя, что актер не отмел возражений о корысти и возможном предательстве.
– Ну, например, разнесется слух о караване, где охранник – герой Градиса и Водфорда, а ведун – повелитель деревьев, который умеет отводить стрелы.
Мастер Кит помрачнел, – значит, дальнейших объяснений не потребуется.
– Я вас нанимал для другого, – сказал Маркус, – но сейчас вы мне нужны.
Мастер Кит сжал губы и надолго умолк, а затем, повернувшись на месте, пошел дальше к комнатам караванщика. Маркус ступал следом, какое-то время в полумраке разносился лишь звук шагов.
– Что вы намерены делать? – помолчав, ровным голосом спросил мастер Кит.
Маркус кивнул сам себе: что ж, по крайней мере ему не ответили «нет».
– Идти к югу. На запад путь закрыт из-за снега, на востоке столкнемся с преследователями. К северу – Сухие Пустоши. Объявим, что пути на Карс ждать невыгодно и лучше продать товар на рынках Маччии или Гилеи. Двинемся к востоку, потом свернем на юг.
– Я не знаю дорог к югу ближе, чем…
– Не дорогами. Забыть про драконьи дороги, идти проселками и тропами до Внутреннего моря, там есть путь вдоль берега, он почти не замерзает. До Биранкура – четыре недели, если по холоду. Если дорогу развезет – пять. Вооруженных бандитов, лезущих через границу, там не любят, так что наших преследователей, скорее всего, развернут обратно. Еще неделя – и перед нами Порте-Олива. Крупный город, вполне подходящий, чтобы затеряться в нем до весны. А если дороги позволят – можно сразу двинуться в Нордкост, до самого Карса.
– Обходная дорога, подозреваю, выйдет длинной, – заметил мастер Кит. Коридор вывел их к перекрестку нескольких туннелей, где висела на кованой железной скобе масляная лампа. Остановившись под ней, мастер Кит повернул к капитану спокойное и строгое лицо. – А другой выход вы рассматривали?
– Я не знаю других выходов.
– Мы все могли бы наведаться к фургону, набить кошели драгоценностями и исчезнуть, как дым. Остальное перенести на склад, пусть делают что хотят.
– Может, так было бы и разумнее, но мы здесь не для этого. Наша работа – охранять караван, пока он не дойдет до места.
Глядя, как на лице актера проступают скептицизм и мрачное удовлетворение, Маркус понимал, что в этот самый миг решается судьба всего предприятия. Если старик откажется, выхода не будет.
Мастер Кит пожал плечами:
– Значит, насколько я понимаю, нам остается известить караванщика, что его планы изменились.
***
К полудню караван уже двигался по дороге под низким серым небом. Маркус ехал впереди. После ночи, заполненной знакомыми кошмарами, раскалывалась голова. Кровь и пламя, предсмертные крики женщины и девочки, уже двенадцать лет как обратившихся в прах, запах паленых волос… Кошмары, после которых он вскакивал, зовя Алис и Мериан – жену и дочь, – оставили его много лет назад. Тогда он надеялся, что навсегда. Однако теперь они вернулись – неизвестно, надолго ли.
Что ж. Выдержал прежде – выдержит снова.
Караванщик сидел рядом, облачка их морозного дыхания вырывались то в унисон, то вразнобой. С занесенных снегом деревьев за ними следили вороны, нахохлившиеся и сгорбленные, как старики. Снег, хоть и мокрый, был всего в локоть высотой. Когда придет пора свернуть с драконьей дороги, будет хуже.
– Не могу поверить! – в сотый раз повторил караванщик. – Мне даже не сказали!
– Решили, что вы не контрабандист, – откликнулся Маркус.
– Зато решили, что я дурак!
– Я тоже, – кивнул Маркус и, наткнувшись на обалделый взгляд тимзина, поспешил объяснить: – Нет, не я решил, что вы дурак, а они решили, что я дурак!
Караванщик печально умолк.
За спиной таяли в дымке скалы Беллина, зима обещала быть скверной. На ночном привале, пока в стремительно сгущающихся сумерках погонщики ставили палатки, Маркус прошел по лагерю вместе с Ярдемом. Разговоры при виде их смолкали, улыбки делались фальшивыми. Злоба пропитывала людей, как масло – фитиль, и заботой Маркуса было проследить, чтобы нигде не вспыхнула случайная искра. Все, как он ожидал.
У палатки капитана стояла Китрин.
Погонщик Таг исчез, словно и не бывало. Актеры помогли смыть краску с волос, лицо без усов казалось почти неестественно чистым. Из-за юного возраста и примеси циннийской крови девушка выглядела нескладной, однако ближайшие несколько лет обещали превратить ее в привлекательную женщину.
– Капитан Вестер, – начала она и запнулась. – Я… я не успела сказать, как вам благодарна.
– Я всего лишь исполняю свои обязанности.
– Все равно! Я о большем и мечтать бы не смела… Спасибо вам.
– Опасность еще не миновала, – бросил Маркус резче, чем хотел. – Доберемся до места – тогда и будешь благодарить.
Девушка зарделась – словно розовые лепестки рассыпались по снегу – и, неловко кивнув, пошла к фургону. Проводив ее глазами, Маркус покачал головой. Ярдем, по-прежнему стоя рядом, кашлянул.
– Эта девушка – не моя дочь, – сказал Маркус.
– Верно, сэр.
– Мне нет резона защищать ее больше, чем остальных в караване.
– Конечно, сэр.
Маркус прищурился на облака.
– Туго мне придется.
– Именно так, сэр.
Королевская охота мчалась сквозь густой снегопад, за которым почти не слышался лай гончих. Доусон Каллиам припал к взмыленной шее коня, распластавшегося по воздуху; внизу неясным пятном мелькнул и пропал мерзлый ров. Вновь коснувшись земли, конь понесся вперед быстрее ветра. Позади раздались голоса. Не услышав среди них знакомых интонаций короля, Доусон не обернулся. Слева из снежной пелены вынырнула серая лошадь в охотничьем уборе из красной кожи. Фелдин Маас. Остальные скакали вплотную следом – неясные тени среди снежного сумрака. Доусон прижался к коню и вонзил шпоры в бока.
Матерый олень уже дважды чуть не ушел от охотников и своры, однако Доусон, с детства изъездивший холмы Остерлингских Урочищ вдоль и поперек при любой погоде, знал все тайные пути и ловушки. Олень успел повернуть к тупиковому ущелью – выхода оттуда нет. Убьет его, конечно, король Симеон, а в нынешней скачке охотники соперничали за право первым настигнуть добычу.
Нижние ветки сосны, зеленеющие на фоне белого сумрака, ясно указывали, куда помчался олень. Доусон взял в сторону, Фелдин Маас и прочие не отставали. Кто-то крикнул, собаки залаяли громче. Доусон, стиснув зубы, несся вперед.
Справа что-то вынырнуло – не серое. Белый жеребец без убора, на всаднике ни шлема, ни шапки, зато по рыжим волосам безошибочно, как по гербу, узнается Куртин Иссандриан. Доусон вновь пришпорил коня, тот рванул вперед – слишком быстро: равномерный, дробный галоп сбился. Пока конь пытался восстановить ритм, белый жеребец ускорил ход и обошел Доусона, а через миг за ним устремился Фелдин Маас на своем сером.
Пробеги олень еще тысячу шагов, Доусону удалось бы отстоять свою победу, но обреченное животное остановилось в расщелине слишком близко. Две собаки, упавшие замертво, лежали у его копыт, псари криком и хлыстами отгоняли остальную свору. У оленя был надломлен рог и окровавлен бок, левая задняя нога пропиталась кровью там, где особо ярый пес пытался вцепиться в лодыжку. Пятнистая шкура была изодрана, как рубище странника. Олень, тяжело дыша, повернулся к преследователям – Куртину Иссандриану и отставшим на полшага Доусону и Фелдину Маасу.
– Отлично исполнено, Иссандриан, – горько бросил барон.
– Красивое животное, да? – спросил победитель, словно не слыша.
Олень и вправду был великолепен: даже перед самой смертью, измученный скачкой и загнанный в тупик, он смотрел гордо. В глазах читались смирение и ненависть, но ни тени страха. Иссандриан, вынув меч, отсалютовал животному, и олень, словно принимая приветствие, склонил голову. На поляну вылетели еще шестеро всадников с гербами своих родов – они не скупились на громкие проклятия, под ногами их прыгали с лаем собаки.
Затем на поляне появился его величество.
Король Симеон скакал на рослом вороном жеребце, по черным поводьям вились алые и золотые шнуры, черный кожаный доспех с серебряными заклепками увенчивался черным шлемом, прикрывающим кривой королевский нос и слегка дряблые щеки. Рядом с отцом ехал на пони принц Астер, гордо выпрямив спину в излишне просторных, на вырост, латах. Личный егерь принца держался сзади, за ним следовал исполин-ясурут в зелено-золотом, под цвет чешуи, доспехе.
Доусон охотился с Симеоном издавна – с тех пор, как они были юнцами помладше Мааса и Иссандриана, – и, единственный из придворных, барон не мог не заметить, как ссутулился в последнее время король. Следом россыпью скакала остальная свита – обычные бездельники, которым интереснее сплетничать и мчаться наперегонки в ясный день, чем участвовать в настоящей охоте. Над толпой реяли знамена знатных родов: на поляне в Остерлингских Урочищах собрался весь двор Кемниполя.
Егерь-ясурут легко вытащил из-за спины копье и подал его королю Симеону, в руках которого оно сразу показалось несоразмерно огромным. Ясурут дал знак, и псы помчались на оленя, отвлекая его взгляд. Король Симеон нацелил копье, пришпорил коня – и устремился на жертву. От удара наконечник глубоко вошел в шею, олень попятился и упал; Доусону на миг показалось, что в глазах мелькнула не столько боль, сколько удивление – смерть, пусть и предсказуемая, все равно оказалась неожиданной. Рука короля Симеона с годами не утратила твердости, глаза глядели по-прежнему зорко: олень умер мгновенно, добивать стрелой не понадобилось. Когда егеря отозвали собак и подняли кулаки, подтверждая смерть животного, толпа разразилась ликующим кличем, в который влился и голос Доусона.
– Кто настиг жертву первым? Кому принадлежит честь? – спросил король, когда егеря кинулись свежевать тушу. – Иссандриан? Или ты, Каллиам?
– Под конец шли вровень, – сказал Иссандриан. – Мы с бароном прискакали одновременно.
Фелдин Маас, скривившись в усмешке, соскочил с коня и отправился осматривать убитых собак.
– Вовсе нет, – бросил Каллиам. – Иссандриан меня обогнал, ему и принадлежит честь.
«И не нужно мне твоих одолжений, даже мелких», – мысленно добавил он.
– Значит, Иссандриана и восславим! – кивнул король Симеон и крикнул во всеуслышание: – Иссандриан!
Охотники отсалютовали – кто сжатым кулаком, кто воздетым мечом. Над толпой полетело имя победителя. Назавтра грядет пир, в очаге Доусона будет жариться оленина, Иссандриану отведут почетное место… У барона перехватило горло.
– Что с тобой? – тихо, чтобы не услышали другие, спросил король.
– Ничего, ваше величество, – пробормотал Доусон. – Ничего.
Часом позже, на пути к замку, барона нагнал Фелдин Маас. С самого падения Ванайев и разгрома маччийского подкрепления Доусон усиленно делал вид, что новости из Вольноградья его не касаются, однако загадка продолжала его мучить.
– Лорд Каллиам! – окликнул Маас и перебросил ему что-то похожее на веточку – обломок рога, красного от собачьей крови. – Невеликая честь лучше, чем никакой, правда? – улыбнулся Маас и, послав лошадь вперед, скрылся с глаз.
– Невеликая честь, – мрачно выдохнул Доусон. Слова тут же превратились в облачка белого пара.
По дороге к замку крупные, рыхлые хлопья снега постепенно превратились в тонкую крупу; сквозь низкие облака, поредевшие и рваные, на востоке проступили горы. В воздухе повеяло дымком, на юге поднялись спиральные башни Остерлингских Урочищ. Камень – гранит и драконий нефрит – сверкал на солнце, увешанные гирляндами зубчатые стены казались великанами, нарядившимися для празднества.
Доусону как хозяину надлежало следить за приготовлением оленины. Хотя вся обязанность сводилась к тому, чтобы полчаса постоять на кухне с веселым видом, барону отчаянно не хотелось смешиваться с толпой слуг и собак, и он, отойдя к широкой каменной лестнице рядом с печами, остановился на площадке неподалеку от разделочных столов. У стен остывали вынутые из жара пироги и хлебы, старая стряпуха втыкала павлиньи перья в свиной рулет, которому придали форму птицы и залили блестящей глазурью. Жаркий воздух полнился ароматом запеченного изюма и жареных цыплят. Егеря внесли тушу, и четверо молодых поваров принялись натирать мясо солью, мятными листьями и сливочным маслом, вырезать оставшиеся железы и жилы. Доусон глядел хмуро: еще недавно олень был так прекрасен и благороден, а теперь…
– Муж мой!
Позади стояла Клара с тем любезным выражением лица, которое обычно принимала в минуты крайнего утомления, грозящего перейти в изможденность. Блестящие глаза и углубившиеся ямочки на щеках ввели бы в заблуждение любого – кроме тех, кто знал ее всю жизнь.
– Жена моя, – откликнулся Доусон, готовый проклясть весь двор за один ее усталый взгляд.
– Можно тебя отвлечь? – Она отступила на шаг, приглашая в дальний зал. Барон закусил губу от досады – не на жену, а на то домашнее бедствие, ради которого его призывают. Он коротко кивнул и шагнул было вслед за Кларой в тихий сумрак относительного уединения, как вдруг его окликнули:
– Вы что-то уронили, милорд.
У лестницы стоял один из младших егерей – молодой, с крепким подбородком и открытым лицом, одетый в геральдические цвета Каллиама. Он протягивал барону окровавленный кусок рога. Слуга, окликающий барона Каллиама, как ребенка, потерявшего игрушку… Доусон нахмурился, руки сами собой сжались в кулаки.
– Как ваше имя? – спросил он, и молодой человек побледнел при одном звуке его голоса.
– Винсен, сэр. Винсен Коу.
– Вы не из моих людей, Винсен Коу. Собирайте вещи, и чтоб к ночи вас здесь не было.
– М-милорд?
– Добиваетесь, чтоб вас высекли? – рявкнул Доусон.
Кухня, шумевшая внизу лестницы, вмиг затихла – все разом взглянули на говорящих и тут же потупили глаза.
– Нет, милорд, – ответил егерь.
Доусон, повернувшись, шагнул в сумрак коридора, Клара не отставала. Она и не думала его укорять – в тени лестницы она прильнула к нему и зашептала почти в самое ухо:
– Симеон, когда вернулся, спросил горячую ванну. Я не стала выгонять всех из синих комнат и велела приготовить дом Андры. У восточного крыла, помнишь? Там гораздо удобнее, и трубы устроены хитроумно, не дают воде охлаждаться.
– Отлично, – кивнул Доусон.
– Я приказала никого не пускать – кроме тебя, конечно. Тебе ведь нужно с ним побеседовать, я знаю.
– Не могу же я нарушить омовение короля!
– Отчего бы нет, милый? Скажи, что я по забывчивости тебя не предупредила. Я упомянула, что после охоты ты предпочитаешь именно те ванны, все очень правдоподобно. Разве что король начнет расспрашивать слуг, и они скажут, что ты пользуешься синими комнатами. Но вызнавать тайком – слишком грубо, не в характере Симеона. Как ты думаешь?
Доусон даже не подозревал, что у него на душе такой тяжкий груз. Был.
– Чем я заслужил такую несравненную жену?
– Ничем, тебе просто повезло, – произнесла Клара со слабой улыбкой, на миг мелькнувшей поверх вежливой маски. – Ступай, пока он не вышел. А о том егере, на которого ты накричал, я позабочусь. Незачем ему было соваться под горячую руку.
***
Дом Андры стоял внутри замковых стен, рядом с часовней, отдельно от прочих зданий. Циннийская поэтесса, именем которой назвали дом, жила здесь, когда Остерлингские Урочища были резиденцией некоего короля, поощрявшего искусство меньших рас, а Антеей звалось родовое гнездо незначительной аристократической фамилии, до которого пришлось бы скакать целых полдня к северу. Стихи, сложенные Андрой, не пережили минувших столетий, и единственным ее следом в мире оставался небольшой домик, носящий имя поэтессы, с вырезанной в камне надписью у входа – DRACANI SANT DRACAS, – значение которой за давностью позабылось.
Король Симеон лежал в ванне из кованой бронзы, сделанной в форме широкой дартинской руки; длинные пальцы «руки» загибались к ладони и выпускали воду из труб, что были скрыты под самыми когтями. На полочке, устроенной на большом пальце, стояла каменная чаша с мылом, окно из цветного стекла окрашивало теплый воздух в зелено-золотистые тона. У задней стены выстроились слуги – кто с мягкими полотенцами, кто с мечами для защиты королевской особы. Доусон переступил порог, и король поднял взгляд.
– Простите, сир, – произнес Доусон. – Я понятия не имел, что вы здесь.
– Ничего, старина. – Симеон махнул слугам. – Я знал, что захватываю твое убежище. Садись. Побудь в тепле, а как отогрею ноги – уступлю тебе место.
– Благодарю, сир, – кивнул Доусон, садясь на принесенный слугами табурет. – Раз уж так случилось, я бы хотел обсудить кое-что наедине. Это касается Ванайев. Лучше уж услышать от меня, чем от других.
Король выпрямился, и двое мужчин на миг перестали быть властелином и подданным, обратившись вновь в Симеона и Доусона – двух высокородных юношей, полных достоинства и гордости. Нынешнее презрение Доусона к ванайской кампании и ярость из-за судьбы сына, вынужденного служить под командованием Алана Клинна, были общеизвестны, однако сейчас он представил их королю в новом свете, чтобы на фоне гнева и убежденности в своей правоте вернее подойти к признанию. Симеон внимал, слуги с тем же тщанием старались ничего не слышать. На лице короля, таком родном и знакомом, любопытство сменялось удивлением, разочарованием и наконец шутливым отчаянием.
– Не трогай Иссандриана и его клику, с огнем играешь. – Король имперской Антеи откинулся на спинку ванны. – И все-таки жаль, что ничего не вышло, – у меня заметно поубавилось бы головной боли. Ты знаешь, что такое Эдфордская хартия?
– Что-что?
– Эдфордская хартия. Это такой кусок пергамента, отысканный неким священником в дебрях библиотеки в Севенполе. Там упомянут глава фермерского совета при короле Дюррене Белом. И север, размахивая старинной хартией, требует созвать новый фермерский совет. Любой, чей урожай позволяет сделать взнос, будет иметь право голоса.
– Ты серьезно? – спросил Доусон. – Может, они и по дворцам будут разъезжать на мулах? И пасти коз в садах Кингшпиля?
– Не наводи их на мысль, – усмехнулся король, протягивая руку к чаше с мылом.
– Это пустая угроза, они на такое не пойдут.
– Старина, ты и не представляешь себе, насколько разобщен двор. Иссандриан среди черни популярен: если они возьмут власть, ему тоже перепадет. А поскольку Клинн со своим кошелем сейчас в Ванайях, у меня остается не так уж много способов на что-то влиять.
– Не хочешь же ты…
– Нет, фермерского совета не будет. Но нужно перемирие. В середине лета я отправляю Астера воспитанником к Иссандриану.
С кончиков исполинских пальцев капала вода, легкое облачко пара затмевало свет. Король Симеон, сидя в ванне, невозмутимо намыливал руки, пока до барона доходил смысл фразы.
– Иссандриан станет регентом, – хрипло выговорил Доусон. – Если ты умрешь до совершеннолетия Астера, Иссандриан станет регентом.
– Еще неизвестно. Но он предъявит права.
– Он попытается тебя убить. Это государственная измена.
– Это политика, – ответил Симеон. – Я надеялся, что Терниган оставит Ванайи за собой, однако старый болван слишком независимо мыслит. Он знает, что союзники Иссандриана входят в силу, и умудрился оказать им услугу, не перебегая в их лагерь. Теперь и мне, и им придется его ублажать – он будет сидеть в Кавинполе, окруженный лаской со всех сторон.
– Симеон! Куртин Иссандриан тебя убьет!
Король откинулся назад, темная вода покрыла плечи, на поверхности закружилась пена.
– Не убьет. Пока у него мой сын, он может повелевать мной как хочет, ничуть не обременяя себя монаршими заботами.
– Тогда сломи его. Я тебе помогу. Найдем сторонников – прежние порядки многим памятны, люди заждались дела. За нами пойдут.
– Да. Только куда?
– Симеон, старина, нельзя упускать случай! Антее нужен сильный король, и ты способен им стать. Не отправляй сына к Иссандриану!
– Время еще не пришло. Иссандриан идет в гору, противостоять ему сейчас – только разжигать вражду. Подождем, пока споткнется. Мое дело сейчас – не допустить, чтобы мы ступили на путь дракона. Королевство, не обремененное гражданской войной, будет для Астера отличным наследством.
Бесплатный фрагмент закончился.