Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! – налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!
Публий Вергилий Марон «Энеида»,
книга VI, стихи 851—8531
Но безрассудная страсть тебя заставляет средь копий
Жить на глазах у врагов, при стане жестокого Марса.
Ты от отчизны вдали – об этом не мог я и думать! —
Ах, жестокая! Альп снега и морозы на Рейне
Видишь одна, без меня, – лишь бы стужа тебя пощадила!
Лишь бы об острый ты лед ступней не порезала нежных!
Публий Вергилий Марон «Буколики»,
Эклога X, стихи 44—492
© Анна Максимилианова, 2022
ISBN 978-5-0056-1932-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Я ненавижу вести дневник. Может быть, потому что мой отец заставлял меня делать это с того самого дня, когда я написала своё первое предложение. Он запрещал мне говорить, делать и даже думать всё, чего нельзя было бы записать в домашний дневник, который он лично проверял каждую неделю.
Только когда мне исполнилось четырнадцать, и меня выдали замуж за моего двоюродного брата Марцелла, отец перестал читать мой дневник. Без его контроля я забросила ежедневные записи через пару недель моей супружеской жизни. Марцелл был хорошим юношей. Однако наши отношения были больше похожи на любовь брата и сестры. Мы выросли вместе и знали друг о друге абсолютно всё. Наши незатейливые упражнения на брачном ложе чем-то напоминали наше совместное барахтанье голышом на мелководье в летнюю жару семью-восемью годами раньше. Быть женой юного Марцелла было приятно, но совсем не так волнующе, как я представляла себе любовь до вступления в брак…
Вот уже год, как моего мужа не стало. Почему боги забирают от нас лучших людей такими молодыми? Мой милый супруг и жизни-то вовсе не видел. Я стала вдовой в шестнадцать лет и тяжело переживала внезапную кончину Марцелла. Мне его очень не хватало. Но постепенно скорбь утихла. Ко мне вернулись хорошее настроение и желание наслаждаться жизнью. Я даже начала ощущать себя счастливой, несмотря на постоянные придирки отца и открытую ненависть мачехи. Но вчера меня постигло очередное несчастье. Сердце моё снова разрывается от боли и тоски, и мне кажется, что оно страдает даже больше, чем после смерти Марцелла. Чтобы облегчить душу, я взялась писать дневник и надеюсь, что, изливая чувства в слова, смогу найти хотя бы небольшое утешение.
Вчера была прекрасная погода. Когда я утром открыла ставни, небо ослепило меня яркой синевой. Сияющая белизна мраморного Храма Аполлона, стоящего перед моим окном, была ещё ослепительнее. Мой отец выбрал этого бога в свои покровители и приказал интегрировать храм в архитектурный ансамбль своего дворца. Он надеется, что его будут идентифицировать с прекрасным Аполлоном, богом мудрости, защитником морали и порядка, умеренности и мира. Меня обычно тошнит от наглого лицемерия отцовской пропаганды, но вчера утром я была настолько переполнена радостью жизни, что могла наслаждаться великолепием Храма Аполлона без всякой задней мысли. Его массивные двери из золота и слоновой кости были широко открыты, как и моё сердце. Я высунулась из окна, и тёплый ласковый ветер растрепал мои ещё не уложенные волосы. Я решила, что после завтрака нужно будет обязательно сходить погулять по территории, прилегающей ко дворцу. Больше меня никуда без присмотра не отпускали.
Тихонько и радостно напевая, я спускалась по длинной лестнице Палатинского дворца. Мне навстречу поднимался рослый молодой человек в форме военного трибуна3. На вид ему было не больше двадцати четырёх лет. Я заметила широкую пурпурную полосу на его тунике. Казалось, он был чем-то озабочен. У него были короткие чёрные волосы, тёмные глаза, загорелая кожа и очень красивые губы. Я пристально смотрела то на его мужественное, харизматическое лицо, то на его статную, атлетическую фигуру, и не могла наглядеться. Мы почти поравнялись. Нас разделяли лишь две ступеньки. Не в силах оторвать глаз от великолепного офицера, я споткнулась и наверняка кубарем покатилась бы вниз, если бы он не поддержал меня, подхватив под руки. Проще говоря, я нечаянно свалилась в объятия незнакомца. Мой отец, наверное, убил бы меня, если бы увидел это. Мне запрещено даже разговаривать с чужими мужчинами, а уж падать в их объятия и подавно.
Лицо военного трибуна было так близко, что я смогла рассмотреть цвет его глаз. Они были тёмно-зелёными, а не коричневыми, как мне показалось издалека. На какое-то мгновение я почувствовала на своей щеке тёплое дыхание незнакомого мужчины. Мне показалось, что его губы пахли шалфеем. Он поставил меня на ноги и почтительно отступил. Мне было ужасно неловко. Я пролепетала какое-то извинение, ссылаясь на неуклюжесть. Он сказал, что не стоит извиняться и сообщил, что в его легионе про неловких рекрутов шутливо говорят: «Если бы давали награду за неуклюжесть, то он уронил бы её». Произнеся эти слова, военный трибун очаровательно улыбнулся, обнажив крупные, но безупречно ровные белоснежные зубы. Согнав с лица улыбку, он поспешил серьёзно заметить, что из неуклюжих рекрутов центурионы довольно быстро делают ловких и быстрых легионеров, и спросил меня, была ли я когда-нибудь на военных смотрах, часто проводившихся на Марсовом поле. Судя по непринуждённой манере, с которой молодой офицер начал нашу беседу, он показался мне весёлым и общительным человеком. Я ответила, что много раз видела смотры войск на Марсовом поле, и хотела расспросить его о том, кто он, откуда и что делает во дворце. Но как только я собралась задать свой первый вопрос, военный трибун уже начал прощаться со мной, говоря, что ему очень нужно спешить. Затем он одним прыжком преодолел несколько ступенек, молниеносно очутился наверху лестницы и скрылся из виду.
Я всплеснула руками и побежала за ним вверх по лестнице. Переводя дыхание, я остановилась в длинном коридоре и успела увидеть широкую спину обаятельного незнакомца перед стражниками, охранявшими личные покои императора. «Ага, значит он пришёл сюда, чтобы встретиться с моим отцом. Хорошо. Я подожду, пока он выйдет, и заговорю с ним», – решила я.
Прошло около получаса, но военный трибун не выходил. Я изнывала от нетерпения. «О чём мой отец может так долго говорить с простым офицером?» – снова и снова спрашивала я себя. Слоняясь по коридору туда-сюда, я, к несчастью, наткнулась на свою мачеху Ливию. «Что она здесь делает в это время суток? – с досадой подумала я. – Ведь она обычно до вечера сидит в своём огромном двухэтажном доме, расположенном к северу от отцовского дворца». Моя мачеха так сильно любит независимость, что ей необходимо отдельное жильё, где она может хозяйничать, не считаясь с мужем. «Ты опять бездельничаешь, Юлия?! – прокаркала Ливия, блеснув своими злыми, вороньими глазами. – Скажи, ты уже испряла всю шерсть, которую я тебе позавчера дала? Наверное, ты даже ещё и не бралась за неё. Ну почему ты такая ленивая? Сейчас же иди и садись за прялку. Я через час приду и проверю твою работу. Если она не выполнена, ты будешь заперта в своих покоях на неделю!»
Почему Ливия так сильно ненавидит меня? Скрепя сердце, мне пришлось уйти. С понурой головой я побрела в скромные покои, отведённые мне во дворце. От мысли, что я больше никогда не увижу замечательного молодого человека, который мне так сильно понравился, мне становилось не по себе.
Я села за прялку. Её колесо закрутилось с монотонным поскрипыванием. Мои руки выполняли скучную работу, а в мыслях возникали волнующие картины страстных любовных игр с темноволосым незнакомцем. Мне казалось, что я всё ещё чувствую его тёплое ароматное дыхание на своей щеке и прикосновение его сильных рук к моей груди, когда он подхватил меня под мышки, не давая упасть. Я закрывала глаза и представляла себе его выразительное лицо, то задумчивое и сосредоточенное, то весёлое и улыбающееся. Моё сердце замирало от восторга и отчаяния. Я тонула в охватившем меня бурном потоке чувств, страстных и нежных, радостных и тревожных, приятных и мучительных. Я поняла, что не могу больше выносить неизвестность. Мне нужно было срочно узнать имя человека, который неожиданно стал для меня таким дорогим и желанным. Я вскочила, пнула прялку ногой и побежала к отцу.
Когда я, как вихрь, ворвалась в его кабинет, он что-то читал, но вежливо отложил свиток, увидев меня. Он сразу заметил моё раскрасневшееся лицо и прерывистое дыхание.
– Что с тобой, дочь моя?
– Ничего. Я просто быстро бежала по коридору.
– Ты уже не девочка, Юлия, а почтенная матрона. Тебе пристало двигаться медленно и степенно. Но нужно признаться, что румянец тебе идёт, а то ты всегда слишком бледная.
– Отец, я случайно заметила, что в твою приёмную сегодня утром входил какой-то высокий темноволосый трибун латиклавий. Я никогда его раньше не видела. Кто это?
– С политической точки зрения, это очень ненадёжный человек. Его дед и отец были мятежниками и воевали против законной власти моего отца Цезаря, за что и поплатились жизнями. Мне порекомендовали этого молодого патриция как отважного воина и перспективного лидера. У него хорошее образование, высокий интеллект и много энергии. Он производит впечатление серьёзного и скромного человека, что, несомненно, является результатом строгого республиканского воспитания. Такие люди нужны Риму для умножения его славы и процветания, но я не могу доверять ответственные государственные посты сыну человека, вонзившего кинжал в моего божественного отца. У мальчишки красивая, но неискренняя улыбка. Никто не знает, что прячется за ней. Может быть, он замышляет месть и хочет навредить мне. Я решил приблизить его к себе, чтобы он находился под моим личным надзором. Я прикормлю, обласкаю его и тщательно промою ему мозги. Надеюсь, что мне удастся слепить из него то, что мне нужно. Нельзя допустить, чтобы такой одарённый человек присоединился к оппозиции. Эти подлые твари никак не могут успокоиться. Я принёс отчизне мир и, не покладая рук, работаю над её процветанием, а они не перестают планировать государственный переворот. Ты, наверное, слышала, что совсем недавно мне удалось раскрыть заговор Варрона Мурены и Фанния Цепиона. Ситуация нестабильная, поэтому мне нужно держать своих потенциальных врагов в поле зрения.
Я знала, что если не сменю тему, то отец будет до вечера разглагольствовать о политике. Это было совсем не то, что я хотела от него услышать.
– Отец, скажи мне, пожалуйста, трибун латиклавий, с которым ты встречался сегодня, женат? И как его зовут?
На лице моего отца появилась недовольная, подозрительная мина. Он начал безжалостно сверлить меня глазами.
– Откуда взялся такой интерес? Этот наглец осмелился заговорить с тобой?
– Нет. Я сама обратилась к нему. Он даже не знал, кто я.
– Тем лучше для него и хуже для тебя. Разве ты забыла о запрете разговаривать с чужими мужчинами? Мне придётся на неделю запереть тебя в твоих покоях.
– Ты можешь придумать для меня другое наказание? Твоя жена сказала, что приговорит меня к неделе лишения свободы, если я не выполню задание, данное ею. Я его не выполнила. Так что можно считать, что я уже взаперти. Сначала ответь на мои вопросы о молодом человеке, с которым я обменялась лишь парой слов на лестнице, а потом можешь огласить приговор за моё ослушание. Я готова принять любое наказание.
– Как ты смеешь говорить со мной в таком дерзком тоне, негодная девчонка! – вспылил отец. – Ты с сегодняшнего вечера будешь заперта в своих покоях. Я добавляю ещё одну неделю ареста к сроку, установленному моей драгоценной супругой Ливией.
– Всего две недели? Ну, что ж так мало? Заприте меня уж на целый месяц за то, что я не испряла проклятую шерсть и сказала несколько слов незнакомому мужчине, который проходил мимо. Я так хочу снова выйти замуж, чтобы избавиться от вашей невыносимой тирании.
– Подумать только! В течение нескольких недель ты твердила мне, что не хочешь выходить замуж, потому что всё ещё скорбишь о Марцелле, но стоило тебе поговорить с молодым мужчиной приятной внешности, и ты сразу позабыла о своей скорби. Почему же ты так безнравственна, дочь моя? Однако я согласен, что тебе пора снова выйти замуж. Надеюсь, что ты не настолько наивна, чтобы думать, что я позволю тебе стать женой первого встречного, который очаровал тебя своей дежурной улыбкой. Кстати, предмет твоего неожиданного интереса тоже скоро женится. Я недвусмысленно дал ему понять, что брак необходим для его успешного продвижения по карьерной лестнице. Ведь неписанные правила требуют того, чтобы даже низшие магистраты состояли в браке. Надеюсь, что этот смазливый мальчишка не будет дураком и найдёт себе невесту с большим приданным. У него самого кроме долгов и фамильной гордости совсем ничего нет. Довольно значительное состояние его семьи было конфисковано в наказание за мятежную деятельность его отца.
Мой отец всегда употребляет безличные предложения, когда говорит о своих собственных неблаговидных или непопулярных поступках, например, «конфисковали» или «казнили» вместо «я конфисковал» или «я казнил». Произнося свою тираду, он внимательно наблюдал за моей реакцией. Видя бессильный гнев и отчаяние на моём лице, он жестоко нанёс мне очередной удар.
– От твоего чрева зависит судьба Рима, Юлия, ведь ты моя единственная дочь. Мне невыразимо жаль, что у вас с Марцеллом не было детей. Но ты ещё родишь мне наследников, и не от нищего мальчишки из мятежной семьи, а от выдающегося, популярного и верного мне человека, которого я для тебя выберу. Забудь о своей сегодняшней встрече с военным трибуном, а я буду милостив и сделаю вид, что не знал, что ты с ним беседовала. Тогда ты сможешь выйти из своих покоев через неделю, а не через две.
– Почему ты разговариваешь со мной, как с ребёнком? Я уже сказала, что готова просидеть взаперти хоть целый месяц, только назови имя этого молодого человека. Я должна снова увидеть его, отец! Он вызвал у меня необыкновенные чувства и ощущения, о существовании которых я даже и не подозревала.
Отец молчал и с упрёком смотрел на меня. Его взгляд словно говорил: «Юлия! Юлия! До чего же ты докатилась! Мне стыдно за тебя, дочь моя».
– Если ты не скажешь мне его имя, я сама разыщу его, – с вызовом воскликнула я, глотая слёзы. – Ты сократил количество легионов до двадцати восьми, и в каждом из них есть только один трибун латиклавий. Я найду его и напишу ему.
– Только попробуй, Юлия! Тогда я поставлю жирный крест на карьере этого честолюбивого и талантливого молодого человека. Из-за твоего взбалмошного эгоизма он будет до конца своих дней влачить жалкое существование в бедности и безвестности. Мне ничего не стоит уничтожить его морально или даже физически. Ты этого хочешь?
Мой отец широко ухмылялся, обнажая свои некрасивые, редкие зубы. В тот момент я поняла, что начинаю ненавидеть его так же сильно, как и мачеху. Я подавила в себе желание выкрикнуть ему в лицо дерзкие слова, готовые сорваться с языка, и выбежала из его рабочего кабинета, хлопнув дверью так, что стены слегка дрогнули.
Когда я вернулась к себе, я бросилась на кровать и зарыдала. Выплакав все слёзы, я несколько часов лежала, уставившись в потолок. Ближе к вечеру моя верная вольноотпущенница Феба принесла мне еду и сообщила, что ей приказали меня запереть. Но я и не хотела никуда выходить. Зачем? Чтобы видеть за ужином ненавистные лица отца и мачехи, слушать их слащавую беседу между собой и терпеть их осуждающие взгляды, устремлённые на меня? Со вчерашнего завтрака я не прикоснулась к еде. У меня совсем нет аппетита и желания что-либо делать. Я не могу перестать думать о вчерашней встрече на ступенях дворца. Мне очень хочется снова увидеть этого привлекательного молодого человека, услышать его голос и почувствовать прикосновение его рук. Когда я вспоминаю свежий аромат его губ, меня охватывает дрожь. Неужели я никогда не познаю сладость его поцелуев? Единственным утешением в глубокой печали мне служит мысль о том, что стрелы Амура, кажется, пощадили сердце мужчины, в которого я так неосторожно влюбилась, и он сейчас не страдает, как я. Было бы ещё ужаснее, если бы нам обоим пришлось терпеть такую сильную боль. На этом я заканчиваю сегодняшнюю запись. Сейчас я опять лягу на кровать и буду смотреть в потолок. Мне очень плохо. Душа моя томится, и жить не хочется. Помоги мне, Юнона!»
Его рука
Была крепка —
Не дрогнула в бою.
Он ранен был,
Но боль забыл
И первым был в строю,
Рубил и сёк;
Но срок истёк:
Он пал без чувств с коня.
И все вокруг —
И враг, и друг —
Уж бились без огня.
Повержен вождь,
И хлещет дождь —
Исход уже решён.
И пыл остыл…
Захвачен тыл,
Надрывны крики жён…
Было начало августа 762 года от основания Рима. Наместник провинции Германия Публий Квинтилий Вар только что подавил ожесточенное сопротивление одного из небольших племён, живших на левом берегу Визургия4. Вместе с одним из своих легатов5 он прогуливался по полю битвы, усеянному трупами и ранеными. Римский правитель старался ступать осторожно. Но при всей его осторожности он иногда наступал на чьё-то страдание или задевал ногой чью-то смерть. На его голых ногах в высоких кожаных сандалиях выступали рельефные мускулы. Сильные ноги были характерны для римлян, особенно для военных, привычных к долгим пешим переходам. Рельефные мускулы были и на блестящей позолоченной кирасе римского полководца. На груди она была украшена искусной гравировкой, реалистично изображавшей горного орла с распростёртыми крыльями. Под кирасой военачальник носил кожаную безрукавку с прямоугольными, похожими на ремни фестонами на плечах и бёдрах. Концы фестонов были украшены фигурной бахромой с позолотой. Под кожаной безрукавкой Квинтилия Вара виднелась красная туника из тонкой дорогой шерсти. Из той же ткани был шейный платок, который все римские воины носили для того, чтобы металлические доспехи не натирали кожу шеи и плеч. За плечами полководца колыхался короткий алый плащ с золотой каймой. Свой шлем с великолепным продольным плюмажем красно-белого цвета Вар держал под мышкой. Он был рад, что может пройтись с непокрытой головой, так как кожаный ремешок шлема, застёгивавшийся под подбородком, уже начал натирать кожу. Перед боем римлянам пришлось сделать долгий марш-бросок, чтобы добраться до отдалённого племени, жившего в лесной глуши. Военачальник был очень доволен тем, что благодаря неожиданной и хорошо спланированной атаке на врага, потери среди легионеров трёх когорт, которые он привёл сюда, были минимальными.
– Посмотри, друг мой, на этого верзилу, – сказал Вар своему спутнику, указывая на поверженного воина. – Это, должно быть, их вождь. Я видел его в действии. Проклятый варвар косил наших с тобой молодцов, как траву. У него необыкновенная сила в сочетании с искусной сноровкой и ловкостью. Жаль, что погиб, иначе можно было бы сделать из него замечательного гладиатора. Вытащи меч из его руки. Я хочу сохранить этот прекрасный образец кельтского оружейного искусства.
Оба римлянина с интересом склонились над павшим в бою германцем, чтобы получше разглядеть его. Резкие черты придавали его лицу благородную строгость. У него был длинный, прямой нос с небольшой горбинкой, острые скулы, высокий и, несмотря на молодость, исполосованный морщинами лоб. Губы германца были настолько тонкими и бледными, что совсем терялись под золотистыми усами и бородой. Из-за этого рот его, слегка приоткрытый, зиял на мужественном лице, как глубокая рана. Над правой бровью рдел кровавый след от удара меча. Если бы не бронзовый шлем, который лежал сейчас в двух шагах от варвара, то римские офицеры наверняка нашли бы его с вдребезги разбитым черепом. Легат с некоторым усилием вытащил меч, крепко зажатый в правой руке воина, и заметил, что его кожа тёплая.
– Зря ты, командир, считаешь этого германца отошедшим в загробный мир. Я уверен, что он ещё жив. Скорее всего, он потерял сознание от сильного удара по голове. Его рана на лбу – просто царапина. Вторая рана, на левом плече, глубже, но это тоже пустяки. Крови он пока потерял немного, так что имеются хорошие шансы быстро поставить его на ноги и сделать из него первоклассного гладиатора. Все хлопоты о нём окупятся с лихвой. Я уже предвкушаю восторг, который нам доставит этот дикий верзила в схватках на аренах известнейших амфитеатров.
Прошло уже пять лет с того момента, как Публий Квинтилий Вар оставил позади полувековую веху пребывания на этом свете. Но вид у него был моложавый, а здоровье – превосходное. Он легко преодолевал все трудности военного быта, проявляя иногда больше выдержки, чем его молодые товарищи по оружию. Подчинённые уважали своего начальника за его мужество, опыт в военном деле и за простоту в общении с ними. Управляя императорской провинцией, Вар носил гордый титул legatus Caesaris pro praetore consulari potestate или просто «пропретор». Он обладал всей полнотой военной, административной и судебной власти в регионе. Хотя наместник Германии происходил из древнего патрицианского рода, ни поведение, ни характер его совсем не вязались с общепринятыми представлениями об аристократе. В нём не было ни высокомерия, ни надменности, ни нарочитой изысканности. Однако сразу бросалось в глаза исключительное достоинство его осанки, которая придавала величественный вид всему его облику. Он был высокого роста и крепкого телосложения с мускулистой шеей и широкими плечами. У пропретора были живые, выразительные черты лица: покатый лоб, крупный, но правильный нос, полные чувственные губы и большие тёмные глаза, которые глядели решительно и смело. В его коротких чёрных волосах серебрилась лёгкая седина.
Публий Квинтилий Вар был женат на одной из самых знатных и прекрасных женщин Рима, которую звали Клавдия Пульхра. Ей было двадцать три года. Она принадлежала к императорской фамилии. Её бабкой по материнской линии была Октавия Младшая, старшая сестра Октавиана Августа. Родителями Пульхры были Клавдия Марцелла Младшая и Публий Клавдий Пульхер. Их брак был основан на глубоком чувстве взаимной любви и привязанности, что было довольно редким явлением в Риме. Публий Клавдий Пульхер был страстным последователем греческого философа Эпикура и сам любил пространно философствовать вслух, комментируя и развивая эпикурейское учение. Клавдия Марцелла любила слушать своего мужа, восхищаясь тем, как свободно и точно он излагает свои мысли по-гречески. Как одухотворялось его красивое лицо, каким энтузиазмом загорались его большие черные глаза, когда он обращался к ней с выразительной речью:
– Эпикур высказывает обоснованное сомнение в цикличности мирового движения и его замкнутости на себе. На самом деле, существует также и нелинейное, хаотическое движение. Понимаешь, милая, мир движется не к цели, а затем от нее, и так до бесконечности. Нет! Мир движется без всякой цели. В хаосе мироздания человек может уклоняться от законов природной необходимости в сторону своего счастья. Нам не надо бояться фатума, нужно стремиться к счастью, к обретению собственного достоинства, самодостаточности и внутренней самоудовлетворенности!
– Но, любимый, ты же не хочешь сказать, что необходимости не существует?!
– Необходимость существует, но не железная, поэтому рядом с ней возможна и свободная деятельность. Свобода воли должна стать внутренней необходимостью и служить главной причиной самостоятельного поведения человека.
– Но Эпикур не верил в богов!
– Это не так, милая! Просто его мнение о природе богов отличается от традиционных представлений. Это смешно и нелепо, что люди наделяют их праздным и бездеятельным характером. Боги – это неутомимые труженики и страстные творцы. Именно в их постоянной созидательной деятельности человек должен видеть нравственный идеал. Тем не менее, творя мир, боги не вмешиваются в дела людей. Нам предоставлено право самим определять свою судьбу. Мы должны отбросить все суеверия и религиозные страхи. Человек – господин своего счастья.
– Хотелось бы в это верить… Хорошо. Но почему ты считаешь, что тебе ближе именно Эпикур? Почему не Платон или Аристотель, например?
– Да потому, что, наравне с разумом Платона и волей Аристотеля, Эпикур обращает свое внимание на третью важную характеристику человеческой личности – ее чувственность.
– Ах, вы, мужчины, только и думаете о наслаждениях!
– Почему бы и нет? – с игривой улыбкой отвечал Клавдий. – Однако заметь, дорогая моя, что стремление к удовольствию Эпикур связывает с разумной деятельностью человека: «От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо». Свобода воли – это не безграничный произвол. Эпикур осуждает всё, что делается без чувства меры: «Ничего недостаточно тому, кому достаточное мало».
– Ну, хорошо, я сдаюсь и вместе с тобой преклоняюсь перед учением Эпикура. Но ведь мы не можем всё время только говорить, так и вся ночь пройдёт. Быстро скажи мне, что ты считаешь самым важным в твоей любимой философии, и потом я утоплю тебя в море чувственности.
– Эпикур обосновал свободу человека как независимость от всего внешнего, – успевал сказать красноречивый философ перед тем, как прелестные губы его жены закрывали ему рот страстным поцелуем…
Рождение дочери было необыкновенно радостным событием в жизни счастливой пары. Пиры и семейные празднества длились неделю. Но через несколько месяцев после рождения маленькой Клавдии её отец внезапно умер. После смерти мужа Марцелла стала называть свою дочку не по имени, а греческим словом «элевтери́я», что означает «свобода». Друзья и родные находили это очень странным, но объясняли всё тем, что молодая женщина обезумела от горя и хочет любым способом оживить дорогие воспоминания о покойном муже. Тем не менее, необычное прозвище приросло к девочке. Только для посторонних она была Клавдией Пульхрой, а для родных и близких – Элевтери́ей. Её мать Марцелла, несмотря на скорбь о первом муже, ещё несколько раз выходила замуж. Эти браки заключались по политическим соображениям и по воле её дяди Цезаря Августа, которому она не могла противиться. Марцелла родила ещё одну дочь и двух сыновей, но Элевтерия росла довольно обособленно от них, будучи явной любимицей матери. Словно оправдывая полученный от отца когномен6«pulcher – красивый/pulchra – красивая», старшая дочь Марцеллы выросла необыкновенной красавицей. Кроме имени, от отца она также унаследовала великолепный цвет кожи золотистого загара и прекрасные тёмные глаза.