© Андрей Демьяненко, 2015
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Сорок не празднуют, я не праздновал. Я отмечал именины. День Ангела. Это было самообманом. Я умер в этот год. И родился вновь. И Ангел мой переродился. И недаром в портрете этого года столько ангельского. Сейчас мне сорок ОДИН.
Для тех, кто не знает: к своему дню рождения я выпускаю альбом, в который входят произведения, написанные за год.
16.07.15
Пыль за ухом
Седые волосы
Лысина
Лоб
Глаза
Нос
Губы
Грим
Ямочка на подбородке
Щетина
Пальцы у лба
Мечется эхо по комнатам,
мечет звука икру,
рыбы ходят безмолвные,
курят земную кору.
Плавает дым загадочный,
будто мысли мои,
в дыме ясности мало,
каждый малёк смолит.
В комнатах много важности,
здесь каждая рыба – кит!
Булькают «бом!» бумажные.
Все комнаты здесь – кульки.
Мир – это лишь оригами!
Мегарыб непрерывный оскал
разбираю, вместе с кульками, —
вчера неверно собрал.
По плоскости земли ходят
по линейке свернутой в годы
быскрылые плоские звери,
нарисованные в двух измерениях.
Раздвигает двумерность
немеренно
этот голос безмерный:
идите с листа куда-нибудь,
вас эта плоскость достала!
вниз идите и далее, далее…
В этом голосе мнимый друг,
дающий лишь очевидный выбор:
плоскость-низ, либо-либо…
А в молчании слышен звук…
плоскости не догадываются, —
точно есть ещё один путь —
наверх, наверх и далее,
далее, далее, далее, далее
Когда мир трещит по швам, как старо-маленькие брюки на толстой жопе, когда отовсюду приходят вести о смерти или просто плохие вести, когда отворачиваются близкие, отталкивают любимые – ты спускаешься под землю.
В метро.
На Старой Деревне.
За плечами рюкзак, нагруженный хламом, и даже не придумать, что там есть ценного, дорогого. Просто вещи. Пропади этот рюкзак, вряд ли вспомнишь, что там было.
Слезятся глаза после бессонной ночи, поёт живот, болит нога, желудок и голова…
Что за дикий набор!?
На переходе, где-то в лабиринтах подземки подходит мужик.
Он вроде опрятно одет, над длиной (приблизительно, как у тебя) седой щетиной потерянные глаза.
У мужика неровная прыгающая походка. Его пошатывает. Но скорее не как пьяного, а как вдетого, – с некоторой нервозностью…
Он подскакивает и спрашивает: «Ты ничего не боишься?!»
И ты отвечаешь: «Ничего не боюсь!»
Он сжимает кулаки.
Несколько раз.
Сжал-разжал-сжал.
Ты ждешь, когда в его руке появится нож.
Он выбрасывает руку вперёд, большой палец оттопырен.
«Сломай мне палец! – восклицает он.
Глаза его всверливаютя в твой череп.
Знакомься! Теперь это твой Ангел.
Звонил тебе, родная, звонил,
исчерпал запас СМС,
нет ответа.
допустим, что пригласил,
на свиданье тебя, принцесса.
Хожу и радостно улыбаюсь,
друзья замечают – истерика.
Я жив, пока качается маятник,
пока стучит и-стер-и-ка.
Перебинтованною рукой
приготовлю салат,
я накрою на стол…
Я тебя буду ждать.
Ты не приедешь, конечно же нет.
Ну и ладно, понятно.
Крис-крис-крис, вот твой обед.
Иди кушать, сладкая!
Стынет истерика, – нечему там стучать.
для любимой готовил салат,
но доедят его крысы местные,
ты же не будешь его жрать —
салат из любви, руки и сердца.
В детстве я держал птенца в руках. Его нежное, горячее тельце трепетало в моих сухих руках.
Я понял – это любовь.
Потом этот птенец умер.
Я взял его за лапки, вынес и похоронил. Я рыдал.
До сих пор тепло этого слегка оперенного птенца сидит у меня на руках.
Ты мне прислала ссылку. Эта ссылка суха, как мои руки. Зайду я на неё или нет – она умрёт, как птенец. Что за ерундень с этой ссылкой! Ми-ми-милые картинки с надписями. «Лав из» ей Богу!
Картинка первая гласит «Обниматься просто так». Двое на ней обнимаются, предметы быта кругом.
Ты не помнишь, когда я обнимал тебя просто… Для тебя непросто.
Мои руки сухи. Я чувствую – ты птица. Мне тебя не удержать.
Теплое тело твоё – магия. Я сдохну, если ты умрёшь.
Играет Дорз и ночь кругом. Такая темнота, что закрытые глаза можно считать открытыми. Я люблю тебя, птица. Но сейчас я открою дверь и выйду вон. Какие странные выходы: из смерти – в смерть. Из любви – в любовь.
Птица, птица, что с тобой!
Мне хватит сил дочитать следующий пункт? Ты прислала эту ссылку, чтобы посмотреть, как я буду умирать у тебя на руках.
Я поклюю червяков, я выживу! Ты спрашиваешь: «Что ты сделал по ссылке этой?»
Клевал червяков. Жил там.
Тебя я не спрашиваю. Ни о чем. Сил нет. Умираю.
Горячие руки. Птенец.
«Укрывать одеялом»…
Я укрывал тебя сотни и тысячи раз. Был в восторге от этого.
Что? Что там птенец?!
Мой жив! Смотри!
Тогда он умер, а сегодня выжил, вырос, окреп. Взлетел!
А твой? Как он? Я снова вспоминаю детство.
«Лети! Лети!» Покормил тебя червяками, зерном.
Птенец не хочет. Умер.
Вишу над пропастью расставания
устали руки, ноет спина,
глаза слезятся отчаянно,
болит голова.
Вишу над пропастью расставания,
желаю тебе: доброе утро!
Моё доброе с тобой растаяло,
утро моё – лахудра.
Вишу над пропастью расставания,
силы есть подтянуться,
но ТАМ все изменилось за краем,
в ТОТ мир не вернуться.
Вишу над пропастью расставания,
аукаю тебе «добрый день»
да, какой он к черту добрый! —
пня обгорелого тень.
Вишу над пропастью расставания,
и думаю пальцы разжать,
Но долбаная моя мания
велит держать.
Вишу над пропастью расставания.
Недавно кричал, что мол расстаемся!
Кричал, потому что не ожидал согласия,
не думал, что так обернётся.
Вишу над пропастью расставания,
шлю текст: милая, доброй ночи!
Мысленно за текстом бегу расстояния, —
ночь рожи корчит.
Вишу над пропастью расставания,
мог бы тогда сообразить,
когда кричал про расставание, —
я не могу без тебя жить…
Вишу над пропастью расставания…
Я танцую на углях счастья,
белый зверь неизвестной масти.
Я из плоти и кожи, виден,
невидны только иглы-нити,
что бегут от меня к тебе,
разрушая болью хребет.
Мир тревожит иголок сеточку,
танцую бешено, марионеточно.
Продиктован танец люболью,
никто не увидит, что клоуну больно.
Говоришь: «В тебе не хватает соли!»
Посыпаю себя белой солью,
посыпаю себя черным перцем,
звучу по всем мегагерцам,
посыпаю себя серым пеплом, —
становлюсь незаметным.
Спектакль закончен, кончилась сказка,
из себя вырезаю привязки.
Скальпель разума остро наточен,
ампутирует верно и точно
неудобное, несвершенное,
то, что может взорваться стоном.
Обезболенный контур паяц,
с тишиною пускается в пляс.
Только в контуре не пустота,
плещется радость, она
от того, что было, что будет,
от того, что мир прост и труден.
В угли падает белая нитка,
тает абрис, становится зыбким,
я паяц, клоун, скоморохо-гений
танцевальным последним движеньем
взвешенным и спокойным
выпускаю радость на волю.
За печенинку ласки,
сахар доброго слова
давать лапы согласна,
ходить змейкой готова.
Наталия Тютикова
Я был для тебя собакой,
вылизывал с пяток до носа,
носил с удовольствием тапки,
скулил,
осознав, – брошен.
Я был для тебя змеёй,
шипел, и тряс погремушкой,
когда наступала на хвост
кусал,
был раздавлен тут же.
Был и твоим крокодилом,
отгрызал многозубо ноги,
чтобы ты никуда не ходила
и погрязла в моей утробе.
Был я твоим муравьем,
каждодневных свершений добычу
тащил непременно в дом,
оказалось, —
говно коричневое.
Любил. Люблю.
Гранича с бредом
менял личины, фазы,
огонь – на снег,
а надо было быть человеком!
А я и есть – человек.
Я был твоей тенью.
У тени не может быть тени, —
А теперь у меня есть тень
и два патрона в стволе.
Первой я убью тень.
«А по левому плечу – копыта опыта, – закончила она своё выступление и подошла ко мне, – Пойдем!»
«Бесёнок, бесенок», – пришептывая, я выводил её из кафе.
В метро она спросила: «А пойдем пешком до дома?»
«Пойдем», – пожал плечами я, хотя это было достаточно далеко.
«Я тебя люблю», – ткнулась она мне в щетку щеки словами.
Мы вышли из метро, и пошли по длинной-длинной дороге. Все пешеходы обгоняли нас, причем настолько, что скоро дорога впереди стала пустынной, только плелась позади фигурка, шатаясь от сугроба до сугроба. Фигурка замирала, рябила, падала, вскакивала и снова пыталась нас нагнать.
Я прибавлял шаг, и он прибавлял, цепляясь за сугробы и падая всё чаще.
Я оглядывался, приглядывая за ним.
«Что ты все смотришь?» – спросила она.
«За чёртом своим смотрю», – ответил я.
«Напился он в кафе, упадет, замерзнет в сугробе», – подумал я.
«Прости я быстро», – и я побежал назад.
Добежал до фигурки, посадил в карман и догнал её: «Бесёнок! Бесёнок! Домой идем!»
Я подхватил её под руку.
«Вот и дом наш виден».
Открыта банка солнечного варенья,
меня не волнует его кипение,
вижу внутренним зрением, —
луна танцует с моим настроением.
Похожа луна на невесту,
невеста похожа на смерть,
смерть принесет забвение,
невеста подарит луну.
Кружусь! Кружусь с ускорением
до взлета или падения —
не знаю!
Логика в недоумении, —
луна танцует с моим настроением.
Похожа луна на невесту,
невеста похожа на смерть,
смерть принесет забвение,
невеста, на кого ты похожа?!
И радостью правит кружение,
и грустью, и злостью, и ленью, —
спотыкается о сомнение. Ой!
Настроенье танцует с луной.
Бесплатный фрагмент закончился.