Когда мы бомбим город, это стратегическая необходимость, а когда бомбят другие – подлое преступление. – Вот именно! Наконец-то здравая мысль! – Альфонс лукаво покосился на Гребера и усмехнулся. – Это называется современная политика!
Надо верить. Верить. Что еще нам остается? – Во что? – В Бога. И в доброе в человеке. – Вы никогда в этом не сомневались? – спросил Гребер. – Сомневался, – ответил старик. – Часто. Как бы я иначе мог верить?
Не казнись. Последние десять лет нам крепко забивали уши пропагандой, трудно было расслышать что-нибудь другое. В особенности то, что не имеет зычного голоса. Сомнение и совесть.
– Эрнст, – сказала она, – откуда ты все это знаешь? – От моего приятеля Ройтера. Нынче утром я еще понятия ни о чем не имел. А он такой большой знаток, что заработал на этом подагру. Впрочем, теперь она спасает его от фронта. Стало быть, грех, как всегда, оправдан.
А я-то в первый вечер вообразил, что ты беспомощная и нуждаешься в защите! – Так и есть. – Со всеми нами так и есть. Но мы справляемся и без защиты и помощи.
"Умирают всегда слишком рано, даже если человеку девяносто."
- Могли и не спасать. Мечты спасать не нужно.
- Нет, нужно, - сказал Гребер, - А что же еще?
- Веру. Мечты придут опять.
Хорошо, когда есть сигареты. Иногда это даже лучше, чем друзья. Сигареты не сбивают с толку. Они молчаливые друзья.
- ...А я-то в первый вечер вообразил, что ты беспомощна и беззащитна.
- Я такая и есть.
- Мы все такие. И всё же обходимся без помощи и защиты.
- А тебя, не могут поймать? В убежище полным-полно офицеров.
- Нет, Элизабет.
- Почему же?
- Потому что мне все равно.
- Разве, если все равно, человека не поймают?
- Во всяком случае - меньше шансов.