уборной. – Нужна перевязка. Выходите. – Я… – начал тот. Но увидел, что подошел второй жандарм, который вместе с первым подхватил невзрачного солдата
Но я хотел бы знать: как все это сочетается, эти книги, эти стихи, эта философия – и бесчеловечность СА, концлагеря и ликвидация невинных людей? – Это не сочетается. Просто существует одновременно. Будь живы те, кто написал эти книги, они бы в большинстве тоже сидели в концлагере
И зачем я опять ввязался в разговор? – думал он. Ведь не хотел ни во что встревать. От разговоров проку нет. Чего только за эти годы не наговорили и не перепортили говорильней! Любую веру. Разговоры не имели смысла, только грозили опасностью. А то другое, что беззвучно и медленно приблизилось, было слишком огромно, слишком туманно, а вдобавок слишком мрачно. Потому-то говорили о службе, о жратве и о морозе. Не о том другом. Не о том и не о погибших.
будь выяснить. – Ладно. Где? – Лучше всего здесь. В девять
Хорошо, когда есть сигареты. Иногда они даже лучше друзей. Сигареты не сбивают с толку. Они безмолвны и добры. –
Реквием по погребенным! Откопайте их! Откопайте! Прекратите убийство!
– Теперь я знаю, почему мы чувствуем себя стариками. Потому что видели чересчур много мерзости. И заварили эту мерзость люди старше нас, которым бы следовало быть умнее.
– Можешь и еще разок послушать, если охота. Мы тогда пошли в контрнаступление и продвинулись больше чем на сто километров. – А теперь отступаем, да? – Теперь мы опять здесь. – Стало быть, отступаем… или нет? Иммерман предостерегающе толкнул Гребера локтем. – А что, разве наступаем? – спросил Гребер. – Мы сокращаем свои позиции. Иммерман насмешливо посмотрел Штайнбреннеру в лицо: – Уже целый год. Стратегическая необходимость, чтобы выиграть войну. Это ж всякий знает.
Вам, должно быть, нелегко живется, если вы всё ещё верите в справедливость.
Удивительно, как легко отказываешься от того, с чем вчера, думалось, невозможно расстаться