— Да не кипятитесь вы, — сердито прервал его Гребер. — И вообще, из какого сундука вы вылезли? Убирайтесь-ка обратно в свой нафталин.
— Нет ничего, Эрнст, что бы не касалось гестапо.
— Почему больше года? Нельзя же считать детство... Ведь это Бог знает когда было.
— Я и не считаю. Но я получил почти трехнедельный отпуск за два года, проведенные на передовой. Здесь я уже около двух недель. Это соответствует почти пятнадцати месяцам на фронте. Значит, если считать по двум неделям отпуска, я знаю тебя чуть не год.
— Тогда зачем жениться?
— А зачем дарить что-либо государству?
— Ничего — это тоже что-то, верно?
— Пожалуй.
Ничего не поделаешь! Эти старые козлы бродят по улицам и требуют, чтобы их приветствовали младшие по званию. В этом их жизнь.
Чудилось, будто весь город — это бесконечный морг, будто он весь в трауре, с квартирами-гробами — непрерывная траурная процессия.
— А разве, чтобы стать человеком, достаточно надеть штатское? — спросил Рейтер.
— Ясно. Что же еще?
Ни слова о том, сколько они пробыли на фронте. Ни слова о расположении войск, о местностях, частях, передвижениях; никаких названий. Везде полно шпионов. Поэтому главное — молчание. Болтуна ждет суровая кара. Критика по мелочам — это тоже государственная измена. Войну ведет фюрер, а он знает, что делает. Дела на фронте идут блестяще, русские истекают кровью; они понесли чудовищные потери, мы готовимся к контрнаступлению. Снабжение армии — первоклассное, дух войск — превосходный. И еще раз: если будете упоминать о каких-либо пунктах или о расположении войск — помните: это государственная измена. Нытье — тоже.
То, что мы здесь, ничего не меняет. Мы тогда внушали себе, что не хотим бросать отечество в трудную минуту, когда оно ведет войну, а что это за война, кто в ней виноват и кто ее затеял — все это будто бы неважно. Пустая отговорка, как и прежде, когда мы уверяли, что поддерживаем их только, чтобы не допустить худшего. Тоже отговорка. Для самоутешения. Пустая отговорка!